Я пересоберу ваш мир - Натали Карамель

Второй этап — спарринг с инструктором.

Молодой мужчина, выпускник прошлого года, встал напротив. Я видела его потоки — сильные, ровные, уверенные. И свои — рваные, хаотичные, неуправляемые.

— Начали.

Он ударил. Я поставила щит. Он ударил снова — я ушла в сторону. Третий удар — я не успела.

Меня отбросило к стене. Боль в спине, в голове. Но не физическая. Другая. Та, что сидела внутри.

— Вставайте, — сказал инструктор.

Я встала.

Он ударил снова. Я ушла. И снова. И снова. Я уворачивалась, ставила щиты, пыталась найти брешь. Но руки не слушались. Магия не слушалась. Внутри была только пустота.

— Зорина, вы можете атаковать? — спросил Стрельцов.

Я попыталась. Выбросила руку вперёд, направляя поток.

Ничего.

Магия вырвалась, но слабо, бессильно. Инструктор даже не поставил щит — просто отступил на шаг.

— Это всё? — спросил он.

Я смотрела на свои руки. На них падали слёзы. Я даже не заметила, когда начала плакать.

— Я не могу, — прошептала я.

— Зорина…

— Я не могу!

Я стояла посреди полигона и плакала. Перед комиссией. Перед инструктором. Перед Стрельцовым, который смотрел на меня с непонятным выражением.

— Сдаюсь, — сказала я. — Я не могу.

Экзамен был не сдан.

Я вышла с полигона, прошла мимо Стрельцова, не глядя на него. Он что-то сказал, но я не слышала. В ушах шумело. Внутри была пустота.

Алиса ждала в коридоре.

— Мира…

— Не сдала, — сказала я. — Я провалила экзамен.

Она открыла рот, но я не дала ей говорить.

— Не надо. Пожалуйста. Не сейчас.

Я ушла. Не помню, как вышла из академии, как села в машину, как доехала до дома.

Дом стоял на краю леса. Маленький, деревянный, с резными наличниками и зелёной крышей. Вокруг — сад, который старики разбили своими руками.

Я вошла в калитку и остановилась.

Здесь пахло стариками и чаем. Но стариков больше не было. Оба ушли. Тихо. Во сне. Оставив меня одну.

Я прошла в дом. Села на крыльцо, где мы пили чай с вареньем. Где Пётр Иванович говорил: «Ты справишься». Где Василий Петрович гладил меня по голове.

— Не справилась, — сказала я в пустоту. — Я не справилась.

Три года. Три года учёбы, тренировок, слёз. Три года борьбы с собой. И всё впустую.

Я думала, что стану сильной. Что смогу защищать. Что смогу продолжить путь Ирины. Но я даже экзамен не сдала.

— Простите меня, — прошептала я. — Мама, папа. Пётр Иванович. Ирина. Простите.

Они не ответили.

Я сидела на крыльце до темноты. Смотрела на лес, на небо, на звёзды. Думала о том, что все, кого я любила, ушли. Родители — в красном свете станции. Пётр Иванович — во сне. Василий Петрович — тоже во сне. Ирина — в открытом космосе.

Все ушли. А я осталась. Бесполезная. Слабая. Никчёмная.

— За что? — спросила я у звёзд. — За что вы отдали свои жизни? Ради чего? Ради меня? Ради той, кто даже экзамен не может сдать?

Звёзды молчали.

Я вошла в дом. В комнате Василия Петровича всё было так же, как при нём. Кровать, стул, стол. На столе — старый сундук, где он хранил свои чертежи.

Я открыла его. Внутри были бумаги, старые журналы, какие-то приборы. Я перебирала их, складывая в коробку. Надо было разобрать вещи. Сделать что-то. Чтобы не думать.

На дне сундука лежала маленькая коробочка. Я открыла её.

Внутри — жетон.

Маленький, металлический, с потускневшей гравировкой. Я поднесла его к свету и прочитала:

«Феникс».

Я замерла.

Это был жетон как у Ирины. Я видела его в голограмме, на старых фотографиях.

Я сжала жетон в кулаке.

Жетон стал тёплым.

Я посмотрела на него. Металл светился — тускло, едва заметно. Голубым. Как тот прибор, которым меня проверяли в карантине.

— Что… — начала я.

И мир вокруг меня разорвался.

Не так, как на станции. Не красным светом и криками. По-другому. Он разбирался на пиксели — маленькие, цветные, мерцающие. Комната исчезла. Дом исчез. Лес, небо, звёзды — всё исчезло.

Я стояла в пустоте. Не в той, что внутри. В настоящей. Бесконечной. Беззвучной.

Жетон в моей руке светился всё ярче. Голубой свет разливался вокруг, обтекал меня, проникал сквозь кожу, сквозь кости, сквозь пустоту внутри.

Я хотела закричать, но не могла. Хотела отпустить жетон, но пальцы не разжимались.

Свет стал невыносимым. Я закрыла глаза.

И почувствовала, как мир собирается заново.

Не так, как было. По-другому. Другие запахи, другие звуки, другая тяжесть в теле. Я открыла глаза.

Глава 13. Чужой берег

Глава 13. Чужой берег

Я открыла глаза.

Мир качнулся, поплыл, собираясь из осколков. Голова гудела, в ушах шумело, как после взрыва на полигоне. Я лежала на чём-то твёрдом, холодном, пахнущем маслом и пылью.

Небо.

Я увидела небо. Не такое, как над домом Василия Петровича — чистое, синее, с облаками. Другое. Серое, низкое, затянутое дымом. Оно давило, нависало, и мне вдруг стало трудно дышать.

Я села.

Голова закружилась, перед глазами поплыли разноцветные круги. Я зажмурилась, подождала, пока мир перестанет вращаться, и открыла снова.

Вокруг была улица.

Мощёная камнем, узкая, с высокими домами по бокам. Дома были старыми — с черепичными крышами, резными ставнями, коваными фонарями. Такие я видела только на картинках в учебниках по истории.

Из труб валил густой дым. Воздух был тяжёлым, пахло углём, гарью, расплавленным металлом. И ещё чем-то — сладковатым, чужим.

Я попыталась встать. Ноги не слушались. Я опёрлась о стену и поднялась.

В этот момент из-за угла вывернула машина.

Я таких не видела. Никогда. Даже на картинках.

Огромная, чёрная, с медными деталями и высокой трубой, из которой валил пар. Колёса — выше моего роста, спицы толстые, кованые. Машина двигалась медленно, тяжело, и от неё исходил такой жар, что я чувствовала его кожей.

Это было похоже на паровой тягач из старых книжек. Только живой. Настоящий.

Я замерла, глядя на это чудо, не в силах отвести взгляд. Машина подъехала ближе — и вдруг издала резкий, пронзительный звук. Я отшатнулась, споткнулась о бордюр и чуть не упала.

Машина остановилась. Из кабины высунулся мужчина — красный, потный, в замасленной кепке.

— Эй, девка! — заорал он. — С дороги! Оглохла, что ли?

Я смотрела на него и не понимала. Язык был знакомым —