Жена офицера. Я тебя верну - Ира Орлова

– И да, – заканчивает Гордей, опуская голос, – я всё равно считаю, что это эгоизм. Не твой целиком – наш общий. Мой, потому что я не дошёл до конца, не добил до правды. Твой, потому что ты решила, что имеешь право закрыть этому пацану доступ ко мне раз и навсегда.

У меня внутри всё одновременно вскипает и обрушивается.

«Имеешь право» – да, я так и думала. Что имею. Что раз он не захотел этого ребёнка тогда, значит дальше уже моя территория, мой выбор, моя ответственность.

И только сейчас в полной тишине кухни до конца формулируется страшная мысль, что всё это время, пока я защищала себя и Лёву от боли, я заодно вычёркивала из его жизни ещё одного взрослого, который должен был быть рядом. Пусть плохого, пусть неидеального, пусть сложного, но отца.

– Теперь, – он медленно выдыхает, поднимает на меня глаза, – когда я знаю о нём, вариантов сделать вид, что ничего не было у нас больше нет.

Голос снова становится тем самым. Сухим, собранным, командирским.

– Ни у тебя, ни у меня. Поэтому с этого дня воспитывать его мы будем вместе.

Часть меня тут же вскакивает на дыбы: «Опять он решает за двоих, опять диктует, как будет. “Будем вместе”… С чего ты взял, что я согласна? Ничего он не будет со мной вместе воспитывать. Сейчас поорёт, поиграет в совесть и исчезнет обратно в свою благополучную жизнь. Ты и так вытянула, вытянете и дальше»

Другая, более тихая, но честная, шепчет: «А с чего ты взяла, что имеешь право оставить всё как было? После того, как он вошёл в эту дверь и увидел Лёву? А если… попробовать? Ради сына, который сегодня впервые в жизни сказал “у меня папа офицер” и сиял так, будто ему вселенную подарили»

Я почти готова кивнуть. Почти готова сказать: «Хорошо. Давай попробуем. Ради Лёвы. Давай хотя бы попробуем не убивать друг другу остатки нервов, а найти какой-то формат. Не семью, не вторую попытку, но… команду. Родительскую.»

Губы уже чуть размыкаются.

И в этот момент у Гордея в кармане вибрирует телефон.

Коротко, настойчиво.

Он достает его и смотрит на меня, потом на экран.

Брови чуть-чуть сдвигаются. Секунда. Другая. Третья.

У него еще есть выбор. Сбросить, выключить звук, бросить короткое: «перезвоню позже».

Удивительно, как много может уместиться в этих трёх секундах.

Но Гордей всё-таки скользит пальцем по экрану.

Вызов принят.

– Да, – сухо бросает, чуть отворачиваясь.

Голос у него сразу становится другим. Более угловатым, сдержанным.

Я сижу и смотрю на его профиль.

Резкий нос, напряжённая линия челюсти, тень от ресниц.

Второго голоса я не слышу. Лишь терпеливо жду.

– Свет, – говорит он наконец, и это имя разрезает воздух, как гильотина. – Ужинай без меня. Я буду поздно.

Краткая пауза.

– Есть дела, которые нельзя отложить на завтра, – добавляет он ровно, почти холодно. – Да. Всё.

Мгновение и экран гаснет.

Света...

Имя падает между нами тяжёлой точкой. Не запятой, а именно точкой. Как удар штампом: «другая жизнь существует, подтверждаю».

Я словно отодвигаюсь от себя на полшага и вижу всю эту сцену со стороны.

Здесь я, которая только что вывернула душу наизнанку, вытаскивая наружу всё: от первой мечты о ребёнке до ночей в палате с капельницами и страхом не дожить до утра.

А где-то там, на другом конце города женщина, которая варит ему борщ, режет салат, поправляет штору на кухне и ждет привычного звука ключа в замке.

Та самая «тихая гавань», которую я себе дорисовывала, когда думала о его новой жизни.

«Свет, ужинай без меня…»

Конечно.

У человека есть жизнь. Настоящая, ровная, обжитая.

Дом, где его ждут. Женщина, которая подогреет еду, не требуя отчётов, не вываливая на стол диагнозы, страхи и старые обиды. Уютная, предсказуемая, без всех этих «скрыла ребёнка», «чудовище», «ты меня хоронил заживо».

А здесь просто аварийный участок.

Ликвидация последствий многолетней катастрофы.

Бывшая жена с подорванным сердцем, сын, о котором он даже не знал, и сломанное прошлое, которое он сейчас методично, по-своему мужественно разгребает по пунктам, как завал после взрыва.

И вдруг его «мы будем воспитывать его вместе» внутри меня распадается в прах.

Ещё минуту назад эта фраза звучала как что-то почти опорное. Страшное, сложное, но… целое.

Я успела зацепиться за это «мы», как утопающий за любой попавшийся обломок.

Не как за возвращение любви — нет, я не настолько наивная, чтобы после всего верить в сказки.

Скорее как за шанс, что я больше не одна.

Не одна отвечаю за Лёву, не одна тащу всё финансово.

Где-то рядом есть второй взрослый, который тоже считает этого мальчика своим ребёнком.

Но после этого звонка, то самое «мы будем воспитывать его вместе» вдруг меняет форму.

Слова остаются теми же, а смысл нет...

Гордей кладёт телефон на стол экраном вниз, будто ничего особенного не произошло. Просто ещё один звонок в конце трудного дня.

Возвращает на меня прямой, собранный взгляд.

А у меня в голове уже фонит одно-единственное имя: Света.

Женщина, которая, возможно, уже привыкла к таким фразам и не будет устраивать сцену. Просто скажет своё тихое: «ладно». Другой рядом с ним просто не может быть.

Я очень ясно вижу её, хоть ни разу не видела вживую. Тихая, скромная, воспитанная.

И с той самой усталостью в глазах, которую я узнаю безошибочно. Ведь я и сама с ней жила много лет.

Вот она, реальность, Варя.

У него – своя жизнь.

Другой дом, другая женщина, которой тоже, между прочим, больно. Которую он тоже рано или поздно чем-нибудь ранит.

Я с ужасом осознаю, что ревную. К их нормальному человеческому быту. Завидую этому простому диалогу между живущими вместе людьми, которого мне уже с ним не видать.

Я злюсь, ведь должна быть равнодушна. Я сама ушла, сама его вычеркнула из своей жизни. Но внутри всё равно что-то неприятно ноет, будто меня оставили за дверью, а в комнату вошли другие.

От этой ревности, зависти и чувства предательства становится стыдно и тесно в собственном теле.

Я проглатываю обиду, ревность и вопросы. Захлопываю крышку.

И, наверное, поэтому произношу коротко, почти чужим голосом:

– Уже поздно. Я хочу спать. Думаю, основные моменты мы обсудили.

- 28 –

* Гордей *

Выйдя из