Жена офицера. Я тебя верну - Ира Орлова

Но ворваться с утра к Варе не могу. Ни ей, ни Льву такой «папаша» на пороге сейчас не нужен. Душить их, принуждать тоже такое себе. Как-то хочется по-человечески, но пока выходит через одно место.

Так что пока наблюдаю. Издалека.

Около половины восьмого вижу их.

Варя появляется из-за угла, держит за руку Льва... сына. Пацан весело прыгает через каждую лужу и выглядит очень довольным жизнью.

Жадно скольжу взглядом по ним.

Куртка на нём та самая, что вчера висела в группе. Шапка с помпоном, натянута до бровей. Щёки розовые от мороза, ботинки с затёртыми носами...

Да уж.

Перевожу взгляд на Варю. Злость в груди снова поднимается волной.

Пуховик короткий, явно не по сезону, тонкий, талия перетянута ремешком, как будто это что-то спасает. Шарф какой-то смешной, тонкий, в пару оборотов. Шапки вообще нет. Волосы скручены в хвост. Плечи поджаты, голову в воротник втянула. Ежится от ветра, но шаг не сбавляет. Тащит, как всегда, на своём упрямстве.

И меня от этой картинки снова бомбить начинает.

Мой сын и моя женщина, какая бы бывшая ни была, и вот так они живут. В обносках, впроголодь, с её больным сердцем.

Качаю головой и матерюсь сквозь зубы.

Да, она гордая. Да, я тоже хорош. Но сейчас, когда я всё это вижу своими глазами, внутри всё выворачивает.

Они проходят мимо меня, не замечая машину.

Лёва что-то тараторит, руками машет, ногой по сугробу пинает. Она кивает, отвечает, даже пытается улыбаться.

Хрупкая, худющая, с ямочками на щеках. Красивая.

Ни к месту, ни ко времени, но первая мысль именно такая.

«Куда тебя понесло, Рыков?!» – сам себе бросаю мысленно.

И злость уже не только на неё, но и на себя тоже. Что довёл до этого, что не был рядом, что теперь сижу тут, как наблюдатель...

Смотрю им вслед, пока калитка не захлопывается.

Хватает.

Завожу двигатель резко, машина рычит, выезжает со двора.

На работе толком не соображаю, что подписываю. Пара распоряжений, пара звонков, короткий разбор по вчерашней сводке. Всё на автомате.

Но к обеду не выдерживаю. Еду в торговый центр.

Чувствую себя странно.

Я привык закупаться по списку. Быстро, по делу. А сейчас толкаю тележку мимо детских витрин и считаю на глаз размер.

Лёва примерно одного роста с Анькой. Некоторые Анины вещи я сам покупал, знаю, какой размер у неё. Значит, Лёве нужен плюс-минус тот же.

Захожу в детский отдел.

Там рай и ад одновременно. Игрушки, костюмы, ползунки, куртки всех цветов радуги, мамаши с кругами под глазами и дети, кричащие, визжащие и валяющиеся на полу.

Продавщица сразу ко мне:

– Вам помочь?

– Мальчик, – отрезаю. – Комбинезон тёплый. По-настоящему. Не эта китайская хрень. Шапку, варежки, ботинки. И… – сам себя удивляю, – пару свитеров, джинсы, термобельё, носки.

Женщина оживляется, начинает снимать с вешалок всё подряд. Я отбрасываю полуфиолетовое, с мультяшками.

– Без героев, – бурчу. – Просто нормальные, тёплые вещи.

Через десять минут тележка уже начинает напоминать багаж молоденькой мамаши, которая решила одеть ребёнка «на все случаи жизни»: комбинезон, пуховик, кофты, футболки, джинсы, пижама с динозаврами (ладно, это уже я не выдержал, увидел динозавра, вспомнил рисунок).

Ботинки беру с запасом. Нога быстро растёт. По дороге кидаю в тележку ещё и рюкзачок с отражателями, чтобы в темноте видно было.

На кассе сумма вылезает внушительная.

Кассирша называет цифру, я киваю, протягиваю карту.

Это даже не «траты».

Это первый взнос по долгу, который я не один год копил.

С тележкой набитой пакетами выхожу к фудкорту, опираюсь на неё.

С сыном понятно. А вот по Варе отдельный вопрос.

Женщине брать вещи очень деликатная тема. Особенно такой, как она. Гордой, упёртой. Ещё кинет мне этой шапкой в лоб.

Но картинка, как она утром ёжится в этом своём коротком пуховике, всплывает опять. Деньги если и возьмет, то явно не на себя пойдет в первую очередь тратить.

В задумчивости толкаю тележку дальше, двигаясь по галерее торгового центра.

И тут в кармане начинает вибрировать телефон.

Смотрю на экран. Ника.

Ну конечно.

– Да, – бросаю коротко.

В ответ в ухо сразу летит визг, мат и вселенская трагедия вперемешку.

– Ты представляешь, что этот козёл сделал?! – Ника почти орёт. – Я к нему сюда, как дура, понимаешь?! С сумками, с ребёнком, вся такая… а он тут с этой… с этой… медичкой! Потаскуха в халате! Любовь у него! Скотина! Я одна с ребёнком...

Отодвигаю телефон от уха на расстояние вытянутой руки, иначе реально оглохну.

Прижимаю его плечом, второй рукой поправляю ручку тележки, которая норовит уехать.

– Ника, – говорю ровно, без эмоций.

– Он козлина! – не унимается она, даже не слыша. – Ты понимаешь?! Он меня не ждал! Вот просто не ждал! Как будто этих лет не было! Как будто я не…

Скриплю зубами. Чувствую, как начинает подниматься привычное раздражение. Не на сам факт, а на тон «я обязан спасать её круглосуточно».

– Я ни черта не понял, – обрываю резко устав от ее кудахтанья. – Как визжать перестанешь и начнёшь говорить человеческим языком, перезвони.

Даже не даю договорить, просто сбрасываю.

Пару секунд смотрю на погасший экран.

Выдыхаю.

Ну, в целом всё ясно.

Егор, пока числился покойником, нашёл себе бабу. Нормально, кстати, по-человечески. Баба-медсестра – это не худший вариант. Стопудово поспокойнее Ники и с головой на плечах.

Он взрослый мужик. Она взрослая баба. Пусть теперь сами и разгребают.

Вздохнув, оглядываюсь по сторонам и взгляд цепляется за витрину мехового.

Шуба.

Тёмная, в пол, без лишнего гламура, но видно, что тёплая. Мех густой, плечи закрывает так, что никакой ветер не продует. На манекене сидит, как влитая.

Стоит, как будто смотрит прямо на меня и спрашивает: «Ну что, Рыков, на это духа хватит?»

Останавливаюсь на месте.

Решение принимается без промедления.

С этой женщиной у меня теперь будет сто тысяч споров. Мы ещё будем грызть друг другу горло из-за прошлого, из-за Льва, из-за того, кто и за что отвечает.

Но вот мёрзнуть она больше не будет.

Разворачиваюсь и иду к меховому, как ледокол на цель.

Продавщицы за стеклом уже вытягивают лица. По моему виду видно, что я не пришёл «посмотреть» и «подумать до зарплаты».

Я пришёл покупать и закрывать ещё один пункт своего долга.

Маленький, бытовой. Но, вашу мать, очень конкретный.