Чужая жена драконьего генерала - Александр Витальиев

Кашевар Тарас стоял у котла, помешивая кашу. Когда я вошла, он выпрямился так быстро, что едва не уронил половник.

— Садись, — сказала я, указывая на табурет у стены. — Мне нужны имена. Не слухи, имена. Кто из женщин приходил к шатру лорда Велета, сколько раз, кто из стражников стоял у входа. Мне также нужен стражник, который дежурил у ворот в ночь, когда привезли ребенка.

Тарас побледнел, но кивнул. Он полез в карман передника и вытащил сложенный вчетверо листок, протянул мне.

— Сенные собрали, госпожа. Не все, но двенадцать имен. Одна приходила трижды, с девочкой лет пяти. Тишьяна. Девочку называл моя кровь.

Я взяла листок и перечитала. Двенадцать имен, двенадцать разных почерков, некоторые кривые, некоторые старательные. У одного имени я задержалась: Тишьяна из Серого Брода, три визита, ребенок при ней, стражники у входа — Вилей и второй, имени которого сенные не запомнили.

— Спасибо, — сказала я. — С этого дня ты старший по довольствию. Имеешь право от моего имени собирать имена, лица, число визитов. Все, что касается мужа и его шатра. Понял?

— Понял, госпожа, — ответил он и впервые за долгое время посмотрел мне в глаза.

Я вышла из кухни и столкнулась с Раданом в коридоре у зала. Он стоял у стены, прислонившись спиной к камню, и правая рука его висела вдоль тела, как чужая. Левая лежала на поясе, где висел меч, но не касалась рукояти.

Радан не перебил. — Марьяна, — сказал он тихо. — Я привез тебе копию реестра из палаты. Залог замкового луга на имя Круша Вельского, оформлен за полгода до войны. На документе печать драконьей лапы ставки. Я должен был показать тебе раньше.

Я взяла у него бумагу, развернула. Печать была настоящая, синяя, с оттиском когтя. Лорен заложил мой лук до войны, чтобы заплатить за чужую женщину.

— Боялся сломать меня в день приезда мужа, — сказала я, не поднимая глаз от бумаги. — Поэтому молчал.

Он не ответил. Я взяла его правую руку через ткань рукава. Она была холодной, как камень зимой, и я надавила пальцами, чтобы он почувствовал.

— Я знаю про твою руку, — сказала я. — Знаю, что сила уходит за молчание. Больше не молчи.

Он посмотрел на меня сверху вниз, и я увидела, как дрогнуло его лицо. Левой ладонью он осторожно обвел мою скулу. Я не отстранилась. Только отступила на полшага, когда он опустил руку.

— Я поеду в город одна, — сказала я. — Завтра. Без тебя.

Он кивнул, и в его глазах я прочла то, что он не сказал вслух. Я отвернулась, потому что не была готова это прочесть. Завтра будет город, палата, доказательства. А сегодня — хлеб для гарнизона и тридцать два рта, которым я обещала кашу.

Кухонный стол липнул к локтям, мука забилась в трещины столешницы, и я месила тесто так, словно хотела вымести из него все, что узнала за день. Тридцать два рта обещали кашу, и каша требовала хлеба, а хлеб требовал моих рук. За стеной кашевар Тарас гремел котлами.

Велет к ночи так и не пришел ко мне в покои. Я поставила щеколду сама, ключ повесила на пояс и легла спать в хозяйских покоях, как лежала три года — одна, под старым стеганым одеялом, вышитым еще матерью. Сон не шел. Я встала, зажгла огарок свечи и села к столу, на котором лежала копия реестра из палаты с синей печатью драконьей лапы. Луг заложен за полгода до войны. Я провела пальцем по оттиску когтя. Радан привез мне эту бумагу и не сказал о ней три дня. Три дня он смотрел, как Велет целует мне руку на людях, как я перевешиваю ключи ему на пояс, и молчал. Под ребрами медленно и горячо закипало — на себя, за то что позволила себе поверить, что рядом может быть человек, которому не нужно платить за правду телом.

Огарок догорел до самого дна, и я пошла в кухню, потому что в темноте мысли становятся слишком громкими. Тарас уже спал в углу на лавке. Замесила тесто на тридцать два рта, поставила хлеб в печь и написала в хозяйственной книге, которую Ирма вшила в переплет под счетами за соль: «Израсходовано: чарка вина на кашевара для ночной работы. Тридцать два рта. Подпись — М. Лорен». Я расписалась медленно, выводя каждую букву.

Утром я надела серое дорожное платье, то самое, в котором три года отдавала приказы гарнизону, повязала пояс с ключами и спрятала под плащом копию реестра с печатью драконьей лапы. В хозяйственной комнате меня ждал Ирма с узелком — хлеб, сыр, две репы и маленькая фляжка с водой. Она не задала ни одного вопроса. У ворот стояла старая каурка, которую я выкупила у конюха за две серебряные монеты в первый год осады. Я вскочила в седло, и мы поехали.

Дорога шла через Серый Брод, мимо мельницы, мимо пруда, в котором по осени квакали лягушки так громко, что было не слышно выстрелов. Сейчас пруд молчал, подернутый тонким ледком, и я впервые за долгое время ехала одна. Ветер бил в лицо, холодный и честный, и что-то в груди отпускало — не боль, а напряжение, которое я носила три дня. Здесь, на дороге, не было ни его улыбки без улыбки, ни холодной руки Радана, ни сестры Лары с ее мягким голосом, от которого хотелось мыться. Здесь была только дорога, лошадь и мой план.

В городе я остановилась у постоялого двора, сдала каурку мальчишке-конюху и пошла пешком к палате печатей. На мне был плащ ключницы — Ирма одолжила мне его на этот случай. У дверей палаты я остановилась, достала из-за пазухи копию реестра и перечитала ее в последний раз. Печать драконьей лапы была настоящая, и это означало, что Радан знал. Знал с самого начала, но не сказал, потому что боялся сломать меня в день приезда мужа. Я сунула бумагу обратно за пазуху и толкнула дверь.

В приемной пахло старым деревом и сургучом. За столом сидел писарь с красными от бессонницы глазами и поднял на меня усталый взгляд.

— Мне нужен нотариус, — сказала я. — По делу о залоге замкового луга Лорен.

Писарь указал пером на дверь с медной табличкой. Я вошла, и нотариус —