Порочное море - Джордан Стефани Грей

— То есть это не ты… двигаешь ими?

Я пожимая плечами, и перья топорщатся:

— Нет.

— Как…

Маховые перья вытягиваются вперёд, прижимаясь к её губам, заставляя её замолчать под слоем золота и слоновой кости. Она яростно отмахивается, отползая назад на своём хвосте, словно её собственная чешуя была чем-то менее оскорбительным. Менее отвратительным.

— Мы не любим говорить об этом, — произношу я, пока она убирает белую пушинку со своих губ.

Она вытирает рот тыльной стороной ладони, выглядя так, будто её сейчас снова вывернет:

— Вы оба сумасшедшие.

— Сказала мерроу.

Она усмехается:

— Я бы вырвала твои ногти из ногтевого ложа прямо в эту секунду, если бы это не причинило боль и мне тоже.

— Да, — произношу я монотонно, — ведь я спас твою жизнь. — Она продолжает свирепо смотреть на меня, но мне абсолютно плевать. — Почему — если ты должна мне долг жизни — я истекаю кровью, когда ранят тебя?

— Мы что, пытаемся сейчас научно проанализировать дар божества? — Она закатывает глаза к небесам с ещё более преувеличенным снисхождением, и, боги, я бы с удовольствием сомкнул руки на её горле. — Возможно, потому, что долг жизни невозможно вернуть, если должник будет мёртв. Мы связаны, придурок. Конечно, если хочешь перерезать мне глотку, чтобы доказать обратное — милости прошу.

Она вытягивает шею, натягивая свежий порез и обнажая воспалённый розовый след от петли. Он уродует её кожу наряду с дюжиной — сотней — мелких серебристых шрамов. Они мерцают на её золотистой коже, на руках, спине, животе.

Интересно.

Но эти шрамы — не то, что я могу использовать сейчас. Мне нужно разобраться в тонкостях этого долга и понять, действительно ли он так глубок, как она утверждает. Мы оба истекаем кровью в унисон. Её боль стала моей болью, но единственный способ узнать наверняка — убедиться, что всё это реально, а не просто манипуляция мерроу — это магия. Моя магия.

Я прижимаю кулак к сердцу, закрываю глаза и делаю вдох. Моя магия откликается мгновенно, словно только и ждала этого момента, почти с охотой проносясь сквозь рёбра. Но я не морщусь от этой сногсшибательной боли. Я не стону и не сгибаюсь пополам, как умоляет моё тело. Вместо этого я открываю глаза и раскрываю ладонь. Зефира ругается, её глаза округляются, и она отползает назад, прочь от меня. Прочь от этого.

Однако она не может сбежать. Никто из нас не может.

Мы действительно связаны.

Светящаяся серебряная нить — миллион сверкающих капель морской воды и алмазов — соединяет моё сердце с её. Доказательство долга жизни. Доказательство связи.

Чёрт.

— Нет, — хнычет она. Её пальцы обхватывают серебряную нить, и она дёргает за неё. Моё сердце замирает, и воздух с шумом вырывается из лёгких. Инстинктивно я тяну нить обратно к себе, и она с выдохом хватается за грудь: — Нет, нет, нет. — По какой-то причине — хотя это лишь физическое воплощение истины, которую она и так знала, — сейчас она выглядит полностью паникующей. Вопреки здравому смыслу, я подхожу ближе к ней. Серебряная связь укорачивается с уменьшением расстояния.

Она в ужасе смотрит на неё.

— Я прикована к тебе. — Её голос срывается на шёпот, прерываясь на этом слове. Прикована. Она лихорадочно качает головой, впиваясь ногтями в нить, и я морщусь от этого ощущения. Каждое колебание чуждое, неестественное. Она, похоже, согласна со мной, натягивая её ещё сильнее. Притягивая меня ближе. — Заставь… заставь это исчезнуть. — Когда я не отвечаю на её выпад мгновенно, она шипит: — Я сказала, убери это! Живо!

Свирепо глядя на неё, я зажимаю нить в кулаке и приказываю ей исчезнуть. Но магия в моей крови… на этот раз она мне не подчиняется. Растерявшись, я пробую снова. Теперь магия обжигает меня, проходя сквозь связь, но вместо того чтобы исчезнуть, нить лишь затвердевает на ощупь. Серебро сияет между нами. Яркое и непреодолимое.

Зефира смотрит на него с явной враждебностью:

— Почему это не работает? Почему оно всё ещё здесь?

— Это не имеет никакого отношения к моей магии, — говорю я сквозь стиснутые зубы. — Это полностью твоя вина. Я лишь вызвал физическое доказательство связи, а теперь…

— А теперь?

Я заставляю себя произнести это, ненавидя каждое слово:

— А теперь я, похоже, не могу убрать его обратно.

Её челюсть сжимается, и решимость вспыхивает в её взгляде за долю секунды до того, как она бросается вперёд. Я не успеваю приготовиться — мне это и не нужно. Она бросается на меня и сбивает на землю; её руки смыкаются на моём горле, а ногти впиваются в кожу. Её тело прижимается к моему. Серебряная нить пульсирует светом, связывая нас узлами, пока она пытается выдавить из меня жизнь. Пока она вместо этого выдавливает жизнь из нас обоих.

Она кашляет — хрипит — там, где я держусь. Я не издаю ни единого, мать его, звука. Вместо этого я перемещаю руки на её покрытые чешуей бёдра; их солоноватая влага впитывается в мои пальцы, пока она замирает надо мной, её взгляд дикий и отчаянный. Её хватка не ослабевает до тех пор, пока в моих глазах не темнеет, а лёгкие едва не лопаются. Тогда, и только тогда, она наконец отваливается от меня в сторону.

Приходя в себя с болезненными вдохами, она смотрит на меня. На непоколебимую нить.

— Ну вот, — заявляет она слабо. — Я могла бы убить тебя прямо сейчас, но не сделала этого. Я спасла тебя. Долг возвращён.

Я провожу тёплой ладонью по горлу, успокаивая лёгкие короткими вспышками магии, пока снова не получаю возможность глубоко вдохнуть. Затем, настолько спокойно, насколько могу, я произношу:

— Похоже, это не считается, если ты сама и была той, кто пытался меня убить. — Мои зубы ноют, когда челюсть снова каменеет. — Это уже второй раз, русалка. Будь я менее великодушен, я бы наказал тебя за это.

Она едва не смеётся в ответ:

— Наказал бы сам себя?

— Да. — Без колебаний. Если бы на кону не стояло сердце Мортема — если бы на кону не стояла моя жизнь, — я бы не торопился. Она бы умоляла, кричала днями, может, даже неделями, и я бы упивался этой болью.

Зефира, должно быть, понимает это, потому что она отползает на дюйм назад и переводит взгляд с моря на серебряную нить. Между дикими волнами и мной.

Я наматываю нить на пальцы один раз, другой и подтягиваю