Безупречная репутация - Марьяна Брай

просто ежедневно рисует болезнь на лице своего сообщника. Это гениально и просто: пока Шелестов не смеет выставить «умирающего» гостя из дома, боясь общественного порицания, этот «призрак» в бархатном халате помогает Аглае обчищать карманы мужа. Общество захлёбывается слезами сочувствия к женщине, ухаживающей за инвалидом. А «инвалид» тем временем преспокойно обналичивает поддельные векселя.

У меня был ключ к уничтожению этой лживой идиллии. Оставалось только понять, как заставить «больного» встать и пойти на глазах у всего Петербурга. Мне нужно было как-то выманить их из дома!

Глава 21

Ко второй половине ноября Петербург окончательно решил превратиться в ледяной склеп. А мой кабинет — в место, куда потянулись результаты деятельности моего женишка. Над городом висела серая хмарь, а над нами — тень жандармских усов, которые занимали, казалось, половину дверного проема.

Когда на пороге возник господин в партикулярном платье, но с такой выправкой, будто он проглотил шомпол вместе с уставом, я поняла: Аркадий перешёл к тяжёлой артиллерии. Мой «нежно любящий» жених всё-таки задействовал свои связи, и ко мне пожаловал не просто скучающий чиновник, а полковник фон Циттель, человек пятидесяти лет с проницательными глазами цвета стали.

— Елизавета Платоновна? — голос у него был густым, как дёготь. — Полковник фон Циттель. Позвольте полюбопытствовать вашим... производством. Ходят слухи, сударыня, что ваша газета приторговывает не только сплетнями, но и вполне себе заказными новостями. Особого, так сказать, свойства.

Я подавила желание картинно упасть в обморок. Вместо этого я лучезарно улыбнулась, отодвинув в сторону рукопись о «пользе утренних обтираний».

— Ах, господин полковник! Неужели слава нашего скромного листка долетела до таких высот? Прошу, присаживайтесь. У нас тут, конечно, пахнет свинцом и краской, но кресла вполне удобные.

Фон Циттель сел, не снимая перчаток, и окинул кабинет взглядом опытного ищейки.

— Слухи, сударыня, вещь коварная. Говорят, что некие анонимы присылают вам слишком уж... своевременные сведения. Третье отделение очень не любит, когда частные лица берут на себя функции сыска. Или, упаси бог, шантажа. Покажите-ка мне ваши «письма анонимов».

Я мысленно поблагодарила свою паранойю из двадцать первого века. В моем времени люди хранили чеки, а я здесь хранила конверты.

— Но помилуйте, полковник! Порядок — душа дела, — я поднялась и с самым невинным видом достала из сейфа, где на видном месте лежали лишь копейки на краску, толстую папку с тесёмками. — Мы храним всё. Видите ли, я девушка осторожная. Жизнь издателя в наше время напоминает прогулку по минному полю... ах, простите, по тонкому льду Невы.

Я выложила перед ним пачку конвертов. Я сама отправляла их себе из разных почтовых отделений города: с Охты, с Выборгской стороны, из Коломны. На каждом стоял четкий штемпель, а внутри лежали письма, написанные разными почерками (спасибо Софье и её таланту каллиграфа-мистификатора).

— Вот, извольте видеть, — я начала раскладывать “пасьянс” из доказательств. — Письмо от 12 сентября о краже в ломбарде — публикация в номере 45. Письмо о бесчинствах поручика Энского — публикация в номере 48. А вот здесь, посмотрите, мелким шрифтом внизу каждой страницы газеты, сноска: «Редакция не несёт ответственности за достоверность сведений, сообщённых читателями, и не вступает в переписку.».

Жандарм взял один конверт, повертел в руках, понюхал, видимо, исключительно затем, чтобы проверить - не пахнет ли моими духами, проверил даты. Его лоб прорезала складка сомнения. Всё выглядело пугающе легально.

— Храните даже конверты? — хмыкнул он, и в голосе проскользнуло разочарование. — Редкая дотошность для барышни.

— О, это всё мой жених Аркадий Столпянский, — я тяжело вздохнула, опуская ресницы. — Он так строг ко мне! Постоянно твердит, что женщина в делах — это катастрофа. Я так боюсь его разочаровать или подвести под неприятности, что веду записи с кропотливостью бухгалтера-мизантропа. Понимаете, полковник, для меня «Светский Петербург» — это не просто газета. Это моя патриотическая миссия! Мы очищаем город от скверны, даём голос обиженным, а мужская часть общества почему-то видит в этом лишь каприз...

Я видела, как фон Циттель начал «сдуваться». Его уверенность в правоте Аркадия, который, видимо, расписал меня как преступный гений в юбке, явно пошатнулась. Перед ним сидела хрупкая девушка, которая едва не плакала от «тирании» жениха и аккуратно подшивала письма сумасшедших анонимов.

— Патриотическая миссия, говорите? — он уже не смотрел на папки. — Ну-ну.

— Но что же мы всё о делах! — я вспорхнула к кофейному столику. — Вы, верно, замерзли с этой петербургской хлябью? Софья! Принеси-ка ту особую крынку и взбей подогретые сливки!

Через пять минут перед изумлённым жандармом стояла чашка того, что в будущем назовут «капучино». В девятнадцатом веке взбитое в густую пену горячее молоко воспринималось как кулинарная магия.

— Попробуйте, полковник. Это мой маленький секрет. Если добавить каплю корицы и взбивать молоко ровно три минуты, вкус становится... божественным. Крепким и нежным одновременно.

Фон Циттель отпил. На его суровых усах осталась полоска белой пены. Он смешно слизнул её и вдруг как-то обмяк в кресле. — Удивительно... — пробормотал он. — Вкусно, черт возьми.

— Вы знаете, — я присела напротив, подперев щёку рукой и глядя на него с безмерным доверием, — мне иногда так не хватает мудрого совета. Вот Аркадий... он человек блестящий, но такой властный! Иногда мне кажется, что он хочет купить не только меня, но и мою душу. Он так ревнует меня к моей работе, что готов натравить на меня даже гвардию, лишь бы я сидела дома и вышивала гладью.

Я замолчала, грустно глядя в окно на падающий снег.

— Неужели это преступление — хотеть быть полезной отечеству? Шелестов, например... бедный человек, жертва обстоятельств. Мы лишь пытались ему помочь восстановить репутацию. А Аркадий видит в этом заговор. Скажите, полковник, неужели в Петербурге честность теперь считается пороком?

Фон Циттель допил кофе и поставил чашку на блюдце с тихим звоном. В его взгляде уже не было стали — там появилось нечто похожее на сочувствие старого солдата к невинному ребёнку, попавшему в жернова большой политики. И большой ревности.

— Знаете, Елизавета Платоновна... — он поднялся на этот раз медленно. — Столпянский — человек больших достоинств, но, кажется, он излишне... мнителен. И, пожалуй, горяч. Я напишу в рапорте, что ваша деятельность носит исключительно просветительский характер и подкреплена всеми необходимыми документами. А насчёт анонимов... Продолжайте их хранить. Порядок — это единственное, что защищает нас от хаоса.

Когда он