Служанка ректора Академии военных драконов - Юлия Удалова

Чуть изгибаясь всем телом, провожу кончиками пальцев по жесткому черному кителю, перебираю кончиками пальцев медальки, не прерывая зрительного контакта.

Холодные голубые глаза-ледышки впериваются, кажется, в самую мою душу, и я надеюсь, что ректор спихнет, оттолкнет меня.

Прекратит это.

Но почему-то Лейтон этого не делает.

Сидит неподвижно и смотрит. Прозрачный тонкий лед опасно трещит, и я стою на нем, понимая, что сейчас он разлетится на сотни осколков, и меня смоет штормовой волной.

Его запах окутывает меня – темный, холодный.

Почему, черт его раздери, он не мешает своему дружку, а так…

Так смотрит!

Вытаскиваю шпильки из своего аккуратного пучка – мои волосы оказываются освобождены.

Встряхиваю ими, позволяя темным прядям рассыпаться по плечам и спине, распространяя слабый, едва ощутимый запах дешевого ромашкового мыла, которое я купила в местной лавке вместо ядерного хвойного.

Накручиваю локон на пальцы, а ректор сидит истуканом, глядя, как я играю своими волосами.

Его руки лежат на подлокотниках, он не делает попытки меня потрогать. Но и спихнуть меня с себя – тоже не делает.

И тогда я кладу свою руку поверх его. Мои пальцы на тыльной стороне его ладони, а моя ладонь на его пальцах…

Мне кажется, или его рука дрожит?!

Рука всесильного ректора Лейтона Уинфорда, безупречного несгибаемого дракона.

Слабая, едва ощутимая дрожь – ощущаю, как она пробирает его тело.

А в прозрачных глазах загорается багровый огонь.

Кладу его руку на свое колено и веду ее по своему бедру выше. Шелковистая, плотная черная ткань моего форменного платья задирается, обнажив полоску чулка и стрелку.

Где-то на периферии сознания звучит восхищенный свист офицеров и подначки Эльчина.

Но я не слышу. И Уинфорд тоже не слышит, заворожено глядя мне в глаза.

Его дыхание учащается, становится хриплым.

Он весь подо мной – словно бесчувственная статуя, истукан, мраморное изваяние.

Но в его глазах не лед. Там огонь.

Он смотрит на мое обнажившееся в вырезе платья бедро, туда, где светлая кожа резко контрастирует с черной полоской. Его рука, накрытая моей рукой, лежит прямо на кружеве, пальцы касаются того места, где оно кончается.

Его ладонь горячая. А моя кожа холодная. И это тоже контраст.

Я вижу, как ректор сжимает челюсти, глядя на меня так, словно хочет придушить на месте.

И дышит через раз. Его сердце под моей рукой, лежащей на кителе, учащенно бьется прямо мне в ладонь.

Полоска стрелки на тонкой капроновой ткани совсем тоненькая, но Лейтон вдруг впивается в нее пальцами и рвет, все так же глядя мне в глаза.

Его холодное лицо все так же красиво и бесстрастно.

Но узенькая стрелочка на капроне превращается в огромную дыру, которая расползается до самого низа чулка – и подолом платья ее уже не прикроешь.

Он стискивает мое бедро в этом порванном чулке так сильно, что я прикусываю губу.

Лейтон опускает взгляд на мои губы, сжимая мою ногу до боли – под его пальцами останутся красные пятна, а может быть, даже синяки.

Ректор дышит рвано, учащенно, и он даже не понимает, что я усмехаюсь ему в лицо.

Там, на границе сознания, которое затмевает безумие, я слышу одобрительные возгласы Эльчина, и меня накрывает новой ментальной волной его давления.

Сладкой, изумрудно-зеленой, ядовито-мятной…

Обжигающей и влажной, как порыв южного ветра.

Под жадным взглядом Лейтона я расстегиваю верхние пуговички на платье. Первая, вторая, третья…

А четвертую не расстегиваю, нет.

Хотя она скрывает самое интересное.

Тянусь через него к столику, отчего приходится крепко прижаться к нему грудью. Лейтон резко выдыхает, но я уже отстраняюсь, держа в руке бокал с виски, из которого он пил.

Делаю маленький глоток – крепкий напиток обжигает горло и пищевод, но я позволяю ему стечь по моему подбородку и обнаженной шее в вырезе платья.

Ректор смотрит на влажную дорожку на моей шее, как загипнотизированный. Прижав к себе, тянется к моей яремной ямке…

Судорожно воскрешаю в памяти все, что он говорил на занятии.

Сфера, наполненная силой воли и магией…

Сопротивляйся.

Сопротивляйся мне!

И я сопротивляюсь, потому что не хочу переступить эту черту.

Не даю Лейтону ко мне притронуться, резко отпихивая от себя.

Внутри меня вспыхивает магическая вязь, образовывая причудливый сложный контур.

Мой ментальный щит от проклятого мятного, проклятого зеленого и проклятого ректорского.

Я все-таки смогла его поставить!

У меня получилось.

Соскочив с ректора, отпрыгиваю назад, испуганно глядя в глаза Эльчину, который усиливает свое давление на меня, требуя продолжать.

Раздеться и доставить Лейтону Уинфорду удовольствие…

Стягивая ворот платья и одергивая подол, я сверлю взглядом мерзавца, начисто игнорируя ректора.

И мне совершенно плевать, что Лейтон смотрит на меня так, как будто…

– Прочь из моей головы!

Скрестившиеся взгляды офицеров… И среди них один, льдистый голубой, который прожигает насквозь.

Зарыдать и убежать?

Сейчас мне хочется этого больше всего на свете.

Чувствую себя, как бедная беззащитная овечка посреди стаи голодных волков.

Вернее, драконов.

А потом они, вальяжно развалившись, и попивая виски, будут со смехом и голодным нездоровым интересом будут обсуждать низкокровную глупышку, которую так легко можно подвернуть ментальному воздействию и заставить делать все, что угодно.

Впрочем, и обсуждать не станут, бросят пару скабрезных шуточек и тут же забудут.

– Не стоит так реагировать, зайка, – небрежно махнул рукой Эльчин. – Никто не собирался делать тебе ничего плохого и заходить далеко. Ты же все-таки – кадетка академии, а не ночная бабочка и все это понимают. Небольшое, невинное развлечение, чтобы оживить вечеринку, розыгрыш…

– Небольшое невинное развлечение. Розыгрыш, – повторила я.

И мой взгляд остановился на бильярдном столе за их спинами.

ГЛАВА 36

Давным-давно я дала себе обещание, что никогда не воспользуюсь твоими уроками, папа.

Мой отец сильно не в ладах с законом был заядлым игроком. Очень азартным и умелым игроком.

Не всегда честным, разумеется, но поразительно удачливым.

Фортуна его любила.

Бильярд, нарды, ставки, карты – ему было подвластно все.

Помню прокуренный зал. Свет освещал только бильярдные столы, а все остальное тонуло во тьме.

Помню кий в его пальцах, покрытых неумелыми татуировками. Толстые и короткие пальцы – каким чудом они подчиняли кий, заставляя шарики летать по сукну и заскакивать в лузы, как живые? Каким таким чудом карты парили в этих его неуклюжих пальцах, как будто обладающих неизвестной магией? Словно разноцветные картинки были слугами этого неприятного, скользкого человека, с которым я не хотела иметь ничего