Нежная Роза для вождей орков - Наташа Фаолини

Теперь я вижу ее внутри знакомого мне зала в каменном доме вождей. Она не одна. Перед ней стоит могучий, бородатый орк в черной броне и короне из кованого железа.

Он выглядит, как более старая и куда более жестокая версия Торука. Может, его отец. Скорее всего.

— Человеческое дитя! — рычит он, и его голос доносится до меня, как глухой рокот из-под земли. — Мы бросим ее в сердце горы!

— Это убьет ее! — кричит в ответ Лианна, и я слышу ее голос — сильный, мелодичный, но сейчас срывающийся от ужаса. Она прижимает к груди сверток из ткани. — Она еще дитя!

— Это твоя вина, — цедит орк через стиснутые зубы, — и расплачиваться тоже тебе, Лианна!

Громадный вождь делает нетерпеливый жест, и его подопечный, стоящий рядом, подходит и грубо откидывает край одеяла.

В свертке — младенец. Маленькая девочка с пушком темно-рыжих волос, которая спит, ничего не подозревая. На ее крошечной лодыжке я вижу знакомый узор.

Бутон розы.

Это же… я.

Мама поднимает подбородок, смотрит в холодные, как лед, глаза вождя, и я, наблюдающая за этой сценой, вижу, как огонь в ее взгляде медленно гаснет, уступая место ужасу.

Кажется, она понимает, что спорить с ним — все равно что пытаться остановить голыми руками камнепад. В его решении нет места ни логике, ни состраданию. Только непреклонная, жестокая воля.

Орк снова поднимает руку и делает короткий, повелительный жест рукой.

Тяжелая дверь в боковом коридоре открывается, и оттуда двое огромных стражников выволакивают человеческую фигуру.

Моего отца.

Только в этот момент я осознаю, что слезы градом катятся по щеках.

Его руки связаны за спиной, одежда порвана, а на скуле — свежий, багровый синяк. Он отчаянно сопротивляется, но его сил не хватает даже на то, чтобы замедлить двух гигантов, которые тащат его по каменному полу.

Стражники с силой толкают его, и он падает на колени прямо перед вождем, рядом с Лианной.

Я не могу оторвать от него взгляд. Уже и не помнила его таким молодым, без привычной мудрости во взгляде…

Моя мать вскрикивает от ужаса, она делает шаг к нему, но тяжелый взгляд вождя пригвождает ее к месту.

Мои родители…

Их глаза встречаются, и в этой безмолвной секунде — целый мир.

Ее взгляд, полный любви и отчаяния. Его — полный муки, бессилия и безмолвной мольбы о прощении за то, что он не может их защитить.

«Сделай что-нибудь!» — кричит ее взгляд.

«Я не могу», — отвечает его, полный муки и бессилия.

«Наша дочь!» — умоляет она.

«Я знаю. Прости», — отвечает он, и я вижу, как по его щеке катится одинокая слеза.

Он один.

Безоружный.

Против целого клана разъяренных орков, вооруженных до зубов сталью из собственных кузниц.

Как мои мама и отец вообще оказались в клане орков?

Папа никогда не рассказывал, где они познакомились или как жили до Приграничья.

Вождь орков наслаждается этой сценой.

— Видишь, Хранительница? — рокочет он, указывая на моего отца. — Твой человек слаб. Он не может защитить ни тебя, ни твое дитя.

Кажется, в этот момент мама понимает, что спасения нет. Что любой ее выбор — это смерть и страдания.

В этот момент видение обрывается.

Сияющая фигура оленя растворяется, как утренний туман, оставляя после себя лишь запах озона и холода.

Резкий звук переламывающейся сухой ветки заставляет меня вздрогнуть и резко обернуться.

У входа в рощу стоит Торук. Его лицо хмурое, а зеленые глаза с подозрением обшаривают пустую поляну.

— С кем ты разговаривала? — спрашивает он, его низкий голос нарушает священную тишину этого места.

— Ни с кем, — отвечаю быстрее, чем следовало.

Орк подходит ближе, и его огромная тень снова накрывает меня.

Приходится выгнуть шею, чтобы посмотреть ему в лицо. Он снова вдыхает, пытаясь уловить чужой запах, но, видимо, ничего не находит.

Торук поднимает свою огромную ладонь и большим пальцем вытирает слезы с моей щеки.

— Твое сердце бьется, как у пойманной птицы, — наконец произносит он, и его голос — это низкий, рокочущий, полный неоспоримой уверенности рокот.

Он делает паузу, и его глаза опасно сужаются.

— Но не от страха. А ото лжи.

Я резко выдыхаю и пытаюсь отстраниться, но большое тело Торука прижимает меня к дереву.

— Пусти.

— Нет. На эмоциях побежишь в лес и выследить тебя будет труднее.

— Не волнуйся, я буду прилежно выполнять свою роль инструмента, пока что, — говорю, вздернув подбородок.

— Хватит, — рычит он, и в следующую секунду его руки сжимают мои плечи.

Он хватает меня, и с силой вжимает спиной в ствол дерева.

Я вскрикиваю от неожиданности и от того, как холодная, гладкая кора впивается в мою спину. Он нависает надо мной, его огромное тело — это живая клетка, которая блокирует мне вид на все, кроме него самого.

— Прекрати пытаться уколоть меня своими шипами, Роза, — шипит он, его лицо в сантиметрах от моего. — Здесь только я. Смотри на меня, Роза.

Это приказ, который невозможно ослушаться.

Я смотрю в его горящие, яростные зеленые глаза.

Как смешно, я не могу ослушаться. Его лицо, образ, аура — все притягивает меня к нему с невероятной силой.

Под моей ладошкой сердце в его груди бьется еще сильнее и быстрее, чем мое, но разве это может что-то значить?

А затем он впивается в мои губы грубо, почти жестоко, требуя чего-то. Если бы я знала, чего именно…

Глава 41

Язык Торука властно проникает в мой рот, и я чувствую вкус озона и его собственной, ни с чем не сравнимой ярости.

Он целует так, словно хочет выпить из меня душу, оставить после себя лишь пустую оболочку, которая будет принадлежать только ему.

И, к своему ужасу, я отвечаю ему.

Притягиваю его ближе, и он в ответ издает низкий, гортанный рык, который вибрирует сквозь все мое тело.

Его рука скользит ниже. Она находит мою грудь и сжимает ее через грубую ткань сорочки с силой, которая находится на самой грани между наслаждением и болью. Я вскрикиваю ему в губы, и он лишь углубляет поцелуй, полностью поглощая мой стон.

Так же внезапно, как и начал, он отрывается.

Мы стоим, прижатые друг к другу, и тяжело дышим. Воздух между нами, кажется, потрескивает от напряжения.

Резко выдыхая, я пытаюсь вернуть контроль над своим телом и сердцем, которое бешено колотится в груди.

Торук оглядывает мое лицо своими потемневшими от страсти глазами, и на его лице проскальзывает тень мрачного, собственнического удовлетворения.

Затем, словно усилием