Мои две половинки 2 - Анна Есина

было огромной ошибкой. Во-первых, он просто изумительно переделал голос, заставив его звучать ниже и глуше обычного — точь-в-точь скрипучее пение Славы Петкуна. Во-вторых, на словах:

«Полночный бред терзает сердце мне опять.

О, Эсмеральда, я посмел тебя желать!»

Ромка взвизгнул аки школьница при виде Дани Милохина и заверещал:

— Пухляш, я придумал имя! Эсмеральда! Эсми сокращённо, а в гневе будем кричать: «Эсминец, подь сюда!»

— Ты мою дочь Эсминцем назвать удумал? — возмутилась.

— Да, блин, вы чего начали? Все баллы просрем! — азартно возопил Илья и выхватил у брата телефон, чтобы допеть оставшиеся слова.

Меня снова пробрало до макушки. Ему эта партия шла ещё больше. Он так душевно пел, пропуская текст через себя, и проникновенно смотрел мне в глаза, когда выводил хрипло:

«И после смерти мне не обрести покой,

Я душу дьяволу продам за ночь с тобой».

Бесчувственное приложение выдало ему всего 79 баллов, а я бы вручила всю сотню и свои трусики — только тсс, это между нами, девочками.

Всё веселье выдуло разом на следующей мелодии. Пока мы хохотали над результатами и осмеивали неудачи, заиграла песня, от которой все волоски на теле встали дыбом. «1000 миль» [исполнитель этой песни официально признан иноагентом, так что автор нарочно его не указывает. Текст песни приведён по памяти и может содержать некоторые отхождения от оригинала. Все авторские права принадлежат авторам и исполнителям].

— Эту тоже поём? — спросил Илья, вслушиваясь в мотив. — По-моему, тоска зелёная...

— А давайте эту «о-о-о-о-о, зеленоглазое такси», — встрял Ромка.

Я молча плюхнулась на диван и попыталась вспомнить, как дышать. Всхлипы раздирали грудь изнутри.

— Тигра, ты чего?

— Ааа, я врубился, это та самая, да? — Ромка сел рядом и обнял мои вздрагивающие плечи.

— Какая самая? — недоумевал Илья.

— Под которую мы страдали по тебе, — бессовестно заложил меня муженёк да ещё приплюсовал себя.

Когда это МЫ страдали по Илье? Этим я занималась в гордом одиночестве.

«Как мне жаль, но это такая реальность.

Я в полусне в ожидании рейса,

Может из дома, а может домой.

За горизонтом сходятся рельсы,

Тысячи миль у меня за спиной.

Счастье когда можно просто забыться,

Не поддержать ни о чём разговор.

Без сожаления и боли проститься,

Для одиночества нужен простор».

Илья сообразил, едва пробежался глазами по тексту припева. Сел на подлокотник рядом с моей рукой. Я прижалась щекой к его бедру и смахнула слёзы.

Слова были излишни. Мы всё ещё понимали друг друга с полувзгляда, хоть и не всегда, но эта ситуация оказалась слишком прозрачной.

— Меня тоже крыло по тебе зверски, — поделился он крошечной частичкой боли и прижался к моей макушке губами. — Даже без таких вот песенок.

— Эй, ну вы чего? Клёво же сидели! Нехрен жопами диван елозить, айда по «Анархисту» вдарим [песня группы «Король и Шут»]!

И мы оторвались по полной программе в криках «Хой!», а ещё вспомнили вечернюю Анапу, где провели свой первый совместный отпуск на троих, и задорного уличного музыканта, который настолько лихо исполнял все хиты Горшка, что большинство полюбились мне с той же минуты.

«Среди ублюдков шёл артист

В кожаном плаще — мёртвый анархист.

Крикнул он «Хой!

Челюсть долой!»

Трупов вёл он за собой».

Глава 16

Вечер песнопения и ухода за кожей плавно перетёк в ночь. Я умаялась с непривычки, поэтому ближе к полуночи прилипла к дивану и с улыбкой наблюдала за братьями. Ромка с моей помощью сменил уже третью маску, Илья щеголял ярко-зелёными патчами под глазами и шикарными накладными губёхами в стиле утки. Они уже дошли до творчества группы «Любэ» и запальчиво, но вполголоса (соседи не потерпят вертепа) исполняли народный хит «Конь». Дурачились, резвились, наскакивали друг на друга, пытались изображать борцов.

Мне вдруг стало так хорошо и спокойно. Вытянула из-за спины подушку, положила под голову и всего на миг прикрыла глаза, а проснулась уже на руках у Ромки.

— Тш-ш, моя маленькая, спи дальше, — он сгрузил мою тушку на кровать, раздел до трусиков, укрыл одеялом и торопливо пообещал: — Только Илюху провожу и пулей к тебе.

Меня вдруг обдало ужасом. Опять он уходит.

— А он не может... — замямлила в угоду трепещущему сердечку. — На диване переночевать или...

— Сама предложи, — не захотел вслушиваться в мои заикания Рома.

И я знаю, почему. Как знаю и то, чего он сейчас хочет. Догадалась, ещё когда он напоказ вылизывал мою шею на виду у брата.

«Подобного рода секс как наркотик. Раз попробовал, и отравлен навсегда», — вроде так он выразился однажды, описывая ощущения от близости на троих. Роме не терпится повторить.

А мне? Страшно. Любопытно. Неловко. Умом я понимаю, что штамп в паспорте не должен был повлиять на моё не такое уж невинное мировоззрение. Однако всё опять сводилось к мыслям о распутстве. Не, выбросить. Это, товарищи, тотальное блядство — умирать от желания отдаться двум мужикам. А с учётом беременности... Вообще не представляю, как это будет.

— Позвать? — Рома привстал, чтобы уйти.

И я встречу твоего брата, лёжа в кровати в одних трусах? Заманчиво.

— Нет, передай ему от меня пожелание спокойной ночи.

— Всенепременно, — согласился он и вышел за дверь.

Сомнения меня не одолевали. Сожаления тоже не чувствовалось. Лишь малюсенькая перчинка острого желания встать, замотаться в простынь и лично проводить Илью. Может, поцеловать на прощание.

В это мгновение изножье кровати озарила полоска света из гостиной. Илья замер на пороге.

— Спокойной ночи, тигра, — сказал умиротворённо и потянулся к ручке, чтобы уйти.

— Что, прости? — изобразила временную глухоту.

— Я говорю, сладких снов, Сонь.

— А? Бормочешь там чего-то...

Он хмыкнул, в счёта преодолел расстояние, разделявшее нас, навис над моим лицом, упёрся рукой в изголовье и прошептал в губы:

— Я пожелал тебе доброй ночи.

Осознание, что под тонким слоем одеяла я почти голая, и напряжённые соски до боли упираются в ткань, овеяло пульсирующим красным контуром. Всего один поцелуй, который он мне задолжал. Пару минут упиваться его дыханием. Перебирать волоски на затылке.

Дальше я не думала. Притянула его за ворот блейзера и разлепила губы, чтобы вкусить всю сладость долгожданного поцелуя.

Илья гулко выдохнул мне в рот. Отчётливый хлебно-дрожжевой аромат показался аппетитнее самых изысканных угощений. Я вздрогнула и всем телом выгнулась навстречу. Край одеяла