Пленница ледяного замка - Veronika Moon

превратилась в страх, а страх — в одержимость. Она видела в нем не сына, а угрозу. Живое воплощение всего, чего ее род боялся веками. Она пыталась ограничить его, «защитить» мир от него. Подарила ему амулет, якобы «усмиряющий бури» внутри. Мы все видели, как он угасал, нося его. Как тускнели его глаза.

— И она присоединилась к Серому Братству, — не спросила, а констатировала Аделаида.

— Мы узнали об этом слишком поздно, — кивнул Марсель. — Заговор был спланирован с хладнокровной, поистине дьявольской точностью. То, что вы называете «резней»... это не было спонтанным набегом фанатиков. Это был тщательно подготовленный ритуал. «Великое Очищение». И она дала на него свое благословение. Чтобы «очистить» род от «скверны», воплощением которой в ее глазах был ее собственный сын.

— А потом... потом она привела к нему ту сущность. Когда он был сломлен.

— Она воспользовалась его абсолютным отчаянием, — голос Марселя стал жестким. — Она «предложила» ему силу в тот миг, когда он потерял все. Силу, которая была его по праву рождения, его наследием. Но преподнесла ее как сделку с демоном. Как плату за душу. Она заставила его возненавидеть самую суть своего существа. И он... он поверил. Потому что был ребенком, у которого на глазах убили весь мир.

Аделаида поднялась и подошла к камину, чтобы скрыть дрожь в руках.

— Ее тело... его не нашли, верно?

— Нет, — ответил Марсель. — В том хаосе, в огне... Было множество тел. Мы опознали лорда Отариуса и маленькую леди. Но тело матери... его не было. Мы предположили, что оно сгорело дотла или его унесли с собой отступающие нападавшие. Лорд Итан... он искал. Долго искал. Не найдя, счел это еще одним знаком своей проклятой судьбы. Теперь... теперь я понимаю. Это была часть плана. Бегство. Инсценировка смерти.

— Почему вы молчали все эти годы? — обернулась к нему Аделаида. — Почему не сказали ему о своих подозрениях?

Марсель встретил ее взгляд.

— Потому что это были бы лишь догадки. Безумная теория, не имеющая доказательств. И потому что его боль была реальной. Основой, на которой он выстроил себя. Отнять ее, не дав ничего взамен это означало бы уничтожить его окончательно. Я служил ему верой и правдой, леди Аделаида. И иногда верность означает не только говорить правду, но и знать, когда ее не говорить. До сегодняшнего дня у меня не было причин подвергать его такому риску.

— А сейчас есть? — тихо спросила она.

— Сейчас есть вы, — прямо ответил Марсель. — И есть правда, которую он нашел сам. Теперь у него есть якорь. И есть враг, которого он может понять.

— Где она сейчас, Марсель?

— Мы не знаем. Но она жива. Я уверен в этом. И она наблюдает. Ритуал в подвале с вами... это ее почерк. Она почуяла в вас угрозу. Потому что вы пробуждаете в нем то, что она пыталась уничтожить. Человечность. Способность чувствовать. Жертвовать. Любить.

— Что мне делать? — в ее голосе впервые прозвучала неуверенность.

— Будьте рядом, леди, — сказал Марсель, поднимаясь. — Вы — его якорь в этой буре. И его главное оружие против нее. Потому что вы — живое доказательство того, что ее чудовищный план провалился. Что в нем осталось нечто большее, чем ненависть.

* * *

Итан

Итан спустился в склеп. Воздух здесь был неподвижным и древним, пахнущим камнем, прахом и памятью. Колокол Предков, массивный, покрытый рунами, все еще издавал тихое, почти неслышное гудение, словно эхо далекого звона. В центре круглой залы, на простом каменном постаменте, лежал Меч Отца — клинок Отариуса Сильвана, который никто не осмеливался поднять после его смерти.

Итан много раз приходил сюда, чтобы просто постоять рядом, чувствуя тяжесть наследия, которое он, как ему казалось, опозорил. Но сегодня рядом с мечом лежал небольшой, запыленный сверток. Его там раньше не было. Он появился одновременно со звоном. Итан развернул его дрожащими руками. Это был детский рисунок, наспех сделанный на куске пергамента. Он узнал его. Нарисовал в семь лет. На нем была изображена их семья: отец, высокий и сильный, с рукой на плече у матери; мать с ее всегда немного печальными глазами; он сам, с торчащими в стороны волосами; и его сестра держащая его за руку. Все они держались за руки. И от их соединенных ладоней исходили лучи мягкого, серебристого света, озарявшего все вокруг. На обратной стороне его же детской, корявой рукой было выведено: «Мы — Сильваны. Наша сила — в единстве».

Итан упал на колени перед постаментом. Все его защитные барьеры, вся ледяная броня, вся выстроенная веками ненависть — все это рассыпалось в прах, не выдержав простой детской правды. Из его груди вырвался сдавленный, горловой звук, не крик и не стон, а первобытный вопль всей той боли, горя, ярости и отчаяния, которые он носил в себе триста лет. Он плакал. Горько, безутешно, по-детски. Впервые с той ночи. Не от ярости. От потери. От осознания всей чудовищной несправедливости, всей глубины предательства. Он плакал за отца, который верил в него и гордился им. За сестру, которую он не смог защитить. За мать, которая предпочла смерть для своего же сына. И за самого себя — за того мальчика, которого убили, прежде чем успели дать ему прожить жизнь, которую он должен был прожить.

Когда слезы наконец иссякли, оставив после себя пустоту и странное, щемящее облегчение, он поднял голову. Его лицо было мокрым, глаза — красными и опухшими, но в них, сквозь пелену боли, пробивался новый огонь. Он вышел из склепа другим человеком. Не Коллекционером Сердец. Итаном Сильваном. Последним из своего рода. И он был готов забрать обратно все, что у него украли.

Глава 16. Искра

Аделаида ждала его в его кабинете. Она сидела в его кресле за массивным дубовым столом, и когда дверь открылась и он вошел, она увидела разницу сразу. Он не пытался скрыть свою усталость, свою боль, свое опустошение. Его осанка изменилась — в ней не было прежней надменности, лишь тяжелая, обретенная ценой слез решимость. Он прошел через ад и вышел из него, чтобы вернуться.

Итан подошел к столу и положил перед ней тот самый детский рисунок.

— Я родился с этой силой, Аделаида, — сказал он, и его