Как превратить кота в дракона - Лиззи Голден

А с Марсиком я поговорю. Что это еще такое?

И свечей нужно будет побольше взять.

Эмиль внимательно смотрит на меня и, ни сказав ни слова, уходит.

Смотрю ― а Марсика уже след простыл. Выскочил, наверное, в полуоткрытую дверь, ведущую в мастерскую. В следующий раз все двери и окна проверю и закрою на замок, прежде чем мы начнем.

Светает. Гашу свечу и понимаю, что уже не лягу. Сон как рукой сняло.

Сажусь на стул за прилавком, водружаю локти на него и смотрю в окно, где брезжит сероватая дымка.

Почему Эмиль постоянно говорит о моей безопасности? На его месте я бы воспользовалась помощью, которую сами предлагают, и не соблюдала бы все эти правила приличия, если бы на кону стояла жизнь родного человека.

Как будто ему действительно не все равно, что будет со мной. Еще и женитьба эта. Он словно приносит себя в жертву, чтобы меня спасти, защитить, прикрыть собой. Но что если он не спасет меня, а только себя подставит под удар?

Король хочет убить только меня, так как луминариум будет возвращаться теперь ко мне снова и снова. А если его― то бишь кристалл ― посадят в железную клетку с мелкими прутьями, кто знает, может вообще взбесится и сломается? Так рисковать артефактом, от которого зависит благополучие всего королевства, не стоит. Так что это я стою у него на пути, а Эмиль здесь вообще не причем.

Нет, я не могу позволить, чтобы Эмиль или кто-либо еще пострадал из-за меня. У него и так полно проблем с тамошним начальством ― он ведь считается погибшим или предателем. Или ― и то, и другое. Пусть лучше решает свои проблемы, воссоединяется с братом, а я… что ж, с моей судьбой уже все понятно.

Я не позволю взять на него эти обязательства, в которых больше опасности и сложностей, чем помощи. Пусть спасает себя ― меня уже не спасти.

Через полминуты стою под дверью Эмиля ― благо, что он не закрыл за собой калитку. Заношу руку, чтобы постучать ― и опускаю.

Нет, я не готова с ним говорить прямо сейчас. Подожду до ночи.

Оставляю на его пороге ту самую деревянную лошадку, смотрю несколько секунд на нее и ухожу.

                                                         ***

― Хлоя… ты не спала разве? Где ты была?

Отец встречает меня в прихожей.

― В мастерской, ― бросаю я и прохожу мимо него на кухню.

― Постой! Я хочу поговорить…

― О чем, папа? ― пожимаю плечами и остервенело набрасываюсь на грязную посуду, которая осталась со вчера, складываю ее в лохань. Может, несколько часов уборки, готовки и прочей работы по дому помогут мне не думать об Эмиле и о том, что если бы не вся эта котовасия с луминариумом, я бы не отказалась от его предложения. Но… я так не могу. Правда.

 ― Если я, конечно, еще могу тебя так называть, ― добавляю я.

Отец шагает ко мне, кладет руку на плечо.

― У нас ничего не изменилось…

― Правда? ― Я оборачиваюсь довольно резко, из-за чего рука отца падает. ― А мне показалось, будто у тебя появилась другая дочь… вместо меня.

― Серин ― еще одна моя дочь, ― говорит он и смотрит на меня умоляюще. Он наверняка, как и я, устал от этой игры в молчанку. ― Это никак не повлияло на мое отношение к тебе. Я хотел поговорить о твоем… будущем замужестве.

И он о том же. Складываю руки на груди, показывая, что я не готова откровенничать.

― Этот Эмиль… не нравится он мне, ― тихо продолжает он. ― Ты и впрямь его выбрала, потому что он тебе чем-то приглянулся, или просто… хочешь защитить меня?

― Сегодня я с ним порвала, ― бросаю я и отхожу на другой конец кухни, начинаю быстро складывать выстиранные высохшие полотенца.

― Правда? ― В его голосе неподдельная радость. ― Знаешь… я не хотел, чтобы ты с ним связывалась, но решать, конечно, тебе…

― Все кончено, папа, ― перебиваю я. ― Этот хмырь больше к нам не полезет. А если осмелится ― получит.

Отец что-то радостно бормочет про себя, а потом выходит на звонок колокольчика: курьер принес газету со свежими новостями.

А я прижимаю к себе стопку полотенец и застываю.

Может, не стоит пороть горячку? Может, все же довериться Эмилю и плыть по течению?

Пока раздерганные мысли не дают мне покоя, в дверь выплывает мачеха.

― Так, так, ― опасно елейным тоном говорит она. ― Я все слышала. Ты что думала, мерзавка, я тебя здесь до старости буду терпеть?

Чуть не фыркаю, но вовремя сдерживаюсь. Мачеха уже выглядит, как старуха, хотя и наряжается, волосы завивает, но все ее платья безвкусные и ужасно на ней сидят.

― Это же такая выгодная партия! Да он… я бы получила целый мешок золота от него за то, что вырастила, выкормила эту неблагодарную курицу! ― Она кивает на меня, хотя и так понятно, о ком идет речь.

― Можете развестись с моим отцом и выйти за Эмиля, если вас так интересуют его деньги, ― спокойно говорю я.

Мачеха бледнеет.

― Что ты сказала, повтори?

― То, что слышали. ― Я складываю руки на груди.

Ее рука взлетает, я не успеваю уклониться…

Мою щеку будто обжигает огонь. Звон в ушах. Если бы не стол сзади, я бы упала. На миг дурнеет.

Когда темнота в глазах проходит, в дверях я вижу Серин в своем новом кресле, которое ей сделал отец. Ее холодные глаза — два остро отточенных ножа — переходят с моей раскрасневшейся щеки на мачеху.

— О, — говорит она сладким голосом, не сочетающимся со взглядом, — я что-то пропустила?

Мачеха быстро оглядывается на нее. Она сама стала пунцовая, как вареный рак, и только глотает ртом воздух от возмущения.

А мне интересно одно: почему Серин смотрит на мачеху, как дракон на кролика?

27 глава

Хлоя

Завтрак. Серин с