Ферма в рассрочку и очень жадный дракон - Тая Вальд

снова погрузилась в работу. Солнце поднялось выше, в комнату через щели в стенах повалили золотые лучи, в которых кружились мириады пылинок. Было тихо, спокойно. И только лёгкое, чужое чувство голода где-то на заднем плане сознания напоминало, что я теперь не одна.

Примерно через час на дороге показалась знакомая повозка. Ардан. Я почувствовала его приближение ещё до того, как услышала стук колёс — по «Сердцевине» потекла волна тёплого, делового удовлетворения, смешанного с лёгкой усталостью. Интересно, он чувствовал, что я тут сижу и кроплю над бумагами?

Я вышла на крыльцо встречать его. Повозка остановилась, и он спрыгнул на землю. На нём был его обычный деловой камзол, но галстук был слегка ослаблен, а в руках он держал не только привычную сумку с инструментами, но и какой-то большой, плоский предмет, завёрнутый в ткань.

— Привет, — сказал он, и его золотые глаза скользнули по моему лицу, будто проверяя, всё ли в порядке. — Как ты?

— Жива, — улыбнулась я. — А ты? Утром там… у тебя всё хорошо? Чувствовала, что ты чем-то сильно раздражён.

Он вздохнул и поставил свёрток на ступеньку.

— Налоги. Вернее, один начётчик в городском совете, который решил, что раз я дракон, то должен платить втридорога за «магическое пребывание в черте города». Пришлось… объяснить ему, что моя контора работает по тем же тарифам, что и все. — В его голосе прозвучала та самая, знакомая сталь. — Всё улажено. Прости, если ты почувствовала. Я ещё не совсем научился это… приглушать.

— Ничего, — махнула я рукой. — Привыкну.

Он усмехнулся, и уголки его глаз слегка сморщились.

— А, это я… книгу веду. Для суда. Систематизирую все вложения. Получается неплохо, но цифры надо уточнять. Не знаю, сколько тут, например, куры стоят.

— Уточним, — кивнул он. — А я, кстати, привёз кое-что, что может помочь. — Он развернул свёрток.

Под тканью оказалась… картина. Но не нарисованная, а какая-то живая. На небольшом деревянном подрамнике переливались краски, изображая знакомый пейзаж — нашу ферму, но такую, какой она была, наверное, лет сто назад. Аккуратный дом, цветущий сад, ровные грядки. И всё это слегка двигалось — колыхались листья на деревьях, по небу плыли облака.

— Это… — я не могла оторвать глаз.

— Магический портрет, — пояснил Ардан. — Его создаёт художник-иллюзионист. Он может запечатлеть не просто вид, а… суть места. Его потенциал. Я наказал ему приехать завтра. Пусть нарисует ферму сейчас. А мы потом на суде покажем два портрета — какая она была, и какая стала. Точнее, какой она становится.

Я смотрела на переливающиеся краски, и у меня ёкнуло внутри. Это было красиво. И умно. Очень умно.

— Спасибо, — прошептала я. — Это… это здорово.

— Это необходимость, — поправил он, но в его глазах я увидела одобрение. — Теперь покажи мне свои записи.

Мы зашли в дом, и я показала ему свои первые, робкие попытки систематизации. Он внимательно просмотрел листы, что-то помечая своим, более уверенным почерком, что-то исправляя.

— Здесь надо указать не «примерно», а точную сумму, — говорил он, водя пальцем по строчкам. — Или, если точную не знаешь, написать «получено в результате бартера, эквивалентная стоимость на момент получения — столько-то». Суд любит конкретику.

— А если я не знаю эквивалентную стоимость? — спросила я, чувствуя, как снова погружаюсь в мир, который ненавидела в своей прошлой жизни — мир цифр и бумажек.

— Придумаем, — сказал он просто. — Или найдём свидетелей. Бормик, например, может подтвердить стоимость золотой пшеницы и кур. Я — стоимость досок и гвоздей.

Мы просидели так ещё много часов. Солнце уже начало клониться к закату, когда я наконец отложила карандаш и потянулась, чувствуя, как хрустят позвонки.

— Ладно, на сегодня хватит, — сказал Ардан, тоже вставая. — Завтра продолжим. А сейчас, думаю, пора ужинать.

— Ага, — кивнула я, но внутри меня вдруг зашевелилось что-то странное. Не голод. Что-то другое. Лёгкая, едва уловимая грусть. Но не моя. Опять его.

Я посмотрела на него. Он стоял у окна, глядя на закат, и его профиль в последних лучах солнца казался вырезанным из тёмного золота. Но в его позе, в том, как он держал плечи, было что-то… уставшее. Не физически. Душевно.

Я молча подошла к очагу, где уже тлели угли от дневного костра, раздула их, поставила на огонь чайник. Пока вода закипала, я нашла заветный мешочек с сушёной мятой, которую собирала здесь же, на опушке, и сушенные яблоки.

— Что ты делаешь? — спросил Ардан, обернувшись.

— Чай, — просто ответила я. — С мятой и яблоком. Успокаивает.

Он ничего не сказал, только смотрел, как я насыпаю травы в глиняный заварник, заливаю кипятком. Аромат мгновенно распространился по комнате — свежий, мятный, с лёгкой кислинкой яблока.

Я налила чай в две кружки, подошла к нему и протянула одну.

— На.

Он взял кружку, его пальцы на мгновение коснулись моих. Он не сказал «спасибо». Он просто поднял кружку к губам, сделал маленький глоток и закрыл глаза. И через «Сердцевину», ко мне потекла тёплая волна, с лёгкой горчинкой, старых воспоминаний. Усталость от долгих лет одиночества. Грусть по чему-то, что было давно и безвозвратно утеряно. И… благодарность. Простая, молчаливая благодарность за этот чай, за это присутствие, за то, что я просто есть и вижу его не только драконом-банкиром.

Я сделала глоток из своей кружки, чувствуя, как тепло разливается по телу. Мы стояли так у окна, пили чай и смотрели, как солнце садится за холмы, окрашивая небо в багрянец и золото. Никаких слов не было нужно. Они были бы лишними.

Этот момент стал для меня откровением. Раньше наша связь чувствовалась как что-то яркое, взрывное — поцелуй, ярость, страсть. А сейчас это было что-то глубинное, тихое, как течение подземной реки. Мы учились чувствовать не только сиюминутные эмоции, но и то, что скрыто под ними. И это было… дороже.

Фенька, зайдя в дом в поисках ужина, увидела нас стоящих у окна, фыркнула, но ничего не сказала, просто устроилась в углу на своём месте, свернувшись калачиком. Даже она, кажется, поняла, что нарушать эту тишину не стоит.

Мы допили чай уже в полной темноте, зажгли свечи. И только тогда Ардан наконец заговорил, но не о суде, не о ферме.

— Когда-то, очень давно, — начал он тихо, глядя на пламя