Младший сын - Илона Якимова

Он взглянул на меня с укоризной:

— Не мой, но Господень.

И оставил меня в покое — снова наедине с книгами, легкими осенними вечерами, одиночеством кельи, ибо мальчика, который делил со мною мою, забрали с обучения домой. Рыбные садки — я проводил достаточно времени, наблюдая, как жирные спины карпов и их жадные рты чередуются у поверхности воды, ожидая корма. Сентябрь бледнел, желтел, алел листьями деревьев по четырем сторонам двора. Птицы небесные, во имя которых была поставлена церковь аббатства, слетались на крошки, оставляемые им после трапезы. Вот так и я — от любви людской мне остаются только крошки, уроненные со стола, отчего же я медлю припасть к стопам Питателя всех, и более ни о чем не крушиться? Проклят человек, который надеется на человека. Я надеялся на кровные узы, и где я теперь? Может, именно здесь мне и место? Настолько несуразному, что смертная семья бесконечно отторгает меня? Не верный ли это знак, что место мое — не среди людей? Всевышний Боже славный, освети тьму сердца моего и дай мне истинную веру, ясную надежду и совершенную любовь, разумение и познание, Господи, чтобы исполнил я Твое святое и истинное призвание.

В чем мое истинное призвание?

В чем?

Желтый лист липы упал на воду пруда, с ним рядом — красноватый лист дуба. Плеснул карп в садке, обиженный отсутствием еды. Прошуршала ряса, кто-то уселся на скамью рядом со мной. Я смотрел на воду, как будто в плесках откормленных рыб ожидал знака Господня. А его все не было. Человек возле меня кашлянул в рукав, помолчал, спросил:

— Ты готов?

Пусть это будет знак.

— Да, отче. Сердцем я с вами.

28

Назначено было на третьей декаде октября. Я и посейчас думаю, что гонец оказался допущен ко мне ошибкою. Что знай о том отец Джейми, он задержал бы весть, чтобы она настигла меня уже после пострижения, когда все земное окончательно стало бы мне чуждо. Но у Господа Бога нашего великолепное чувство юмора, хотя и несколько жесткое временами — и Он не был намерен даровать мне спокойствия. Говорят, будучи отправлен восвояси, гонец стучал в ворота и орал так, что отец-привратник, грузный брат Варфоломей, грозился позвать приставов, а то и выйти, в нарушение обета, за стены да и навалять дерзкому по шее — пусть бы и была ему за то епитимия хладом и гладом. Хотел бы я посмотреть, как бы это ему удалось, ибо гонец был никто иной, как доверенный слуга графа Босуэлла — Йан МакГиллан. Йан требовал встречи со мной, как если бы все демоны Хайленда, все кровные враги клана Кэмерон мчались за ним по пятам, и только я один должен был его спасти, дать ему утешение. Но на деле он сам нес утешение мне. Рубаха взмокла, боннет сидел на затылке, алые цвета его септа в тартане — и те казались поблекшими. Лицо МакГиллана было серым — от дорожной грязи, от усталости и от чего-то иного. Так смотрит в будущее человек, крайне в нем неуверенный.

Преклонил колено, чего не делал никогда прежде, и протянул пакет:

— Мастер Джон, господин граф требует вас обратно в Хейлс.

Но это был другой господин граф.

Восковая печать с фамильным гербом. Строчки прыгали у меня перед глазами. Новая печать, наверное, еще у чеканщика. Какие мелочи приходят в голову, когда не можешь осмыслить главное! Я запомнил этот день — восемнадцатое октября. Он мертв. Патрик Хепберн, могучий и сильный, первый граф Босуэлл, лорд Хейлс, Хермитейдж, барон Крайтон, лорд-адмирал Шотландии, хранитель Трех марок королевства скончался от удара вчера посредине дня. Погребение готовится в Хаддингтоне, в часовне церкви Девы Марии, и состоится через три дня, ровно в тот самый час, когда мне надлежало принять монашеские обеты.

Он мертв, и меня вывели из низших кругов ада, ибо никогда более душа моя не узнает подобного ликования. Ни даже в тот день, когда Иисус в самом деле воззовет к мертвым, и они восстанут — когда я смогу наконец увидеть, как душа отца моего, корчась, заново пропадает в этом самом аду. Благословение Богу, он мертв…

Я отстоял в монастырской церкви двенадцать часов кряду на коленях, молясь, и братия шепотом обсуждали мою сыновнюю скорбь и мое благочестие. Как бы не так. Я возносил Творцу лютую радость сердца моего.

Единственное, о чем я жалел — что не убил его сам.

Бывало так у вас, что земля под ногами накренилась, и вы потеряли чувство почвы, и подсечка легла под колени? Нечто подобное случилось и со мной. Свободен, внезапно свободен, как будто последняя привязь к земле оборвалась, свободен и, вместе с тем, не мертв. Как такое возможно? Я полагал обрести свободу только смертью мирской, принятием обета, и теперь был ошеломлен, выбит из седла, повержен… я не знал, куда мне идти. И потому пошел к отцу Джейми.

Он писал — так случалось, что он все время писал, когда я входил к нему, потому что для молитвы были иные часы — и я приобрел эту привычку от него. Худое лицо, освещенное искренней радостью познания, глаза с искорками тепла, узкий в спинке стюартовский нос.

— Доброго дня, Джон… — и, поскольку я все молчал, — ну же, с чем ты пришел?

— Прошу дозволения уехать, милорд настоятель.

Он отложил перо, не веря ушам своим, переменясь в лице, словно облако затмило солнечный свет:

— Уехать? Ты? Куда⁈ Что тебе понадобилось вне стен монастыря? Ты призван к пахоте, но снимешь руку с плуга?

Маловероятно, что ему невдомек, о чем сутки шепчется вся обитель. И все же я произнес, мне было важно, чтоб воля моя прозвучала, возможно, тогда бы я стал уверен в себе:

— В Хейлс и затем в Хаддингтон. Мой… Граф Босуэлл скончался. Брат требует, чтоб я был при нем.

— И ты хочешь ехать? Постриг назначен же через три дня…

— Я вернусь после похорон, отче.

— Не понимаю, к чему тебе вообще уезжать. Видел ты от покойного графа Босуэлла что-нибудь доброе? Разве ты не отринул это родство, выбрав подлинное — с Отцом Небесным? Кто он тебе, Джон, что ты собираешься проводить его в последний путь?

Он — мой враг. И я хочу увидеть мертвое тело моего врага. Но, конечно же, я не мог сказать этого вслух.

— Я