Младший сын - Илона Якимова

— Однако сам Джон не далее, как неделю назад, явно выразил мне свою волю покинуть мирскую жизнь!

— Ему нет четырнадцати лет, ваше преподобие. Вы не можете постричь его в монахи без согласия опекуна. А я вам такого согласия не давал.

Брат духовны й и брат по плоти схлестнулись.

— Что ж… граф. Вы лишаете любимого брата жизни благой — ваше право. Теперь — пускай. Но я не хотел бы, чтоб вы стояли между ним и Господом и после того, как он достигнет четырнадцати. Странная у вас семейка — отец стремился постричь, как можно ранее, вы столь же явно упорствуете…

— А в четырнадцать — это уж как он сам захочет. Весьма вам признателен за все заботы о Джоне, но сейчас он нужен мне в Хейлсе. Всего доброго!

Адам повернулся на каблуках и вышел. Я, помедлив, поцеловав настоятелю руку, пошел за ним. Отец Джейми смотрел нам вслед. За последний год он видел в своей приемной уже второго Босуэлла, и нравился он ему ничуть не больше, чем первый.

Озадаченные братья во дворе перешептывались, глядя, как мы выходим. Моросил дождь. Я сел в седло, куда не чаял вернуться так скоро, с таким облегчением, словно скинул с себя вес всей тверди земной. Неужели и всё? Вот сейчас — всё⁈ Но я еще не верил ни себе, ни ему. Мы молчали до тех пор, покуда кавалькада, поднявшись на север до Королевской мили, не свернула в сторону Босуэлл-корта. Тогда и брат мой повернулся ко мне. Ястребиное перо, свисавшее с боннета до плеча, набравшее влагу октября, на плече тяжелая брошь, скрепляющая плащ, на груди — та самая цепь, та самая, лошадиная голова, кровавый рубин в глазу лошади. Символ неодолимой власти, каинова печать Босуэлла, убийцы и делателя королей. Зачем он носит ее?

— Запомни этот день, младший брат. И оглянись. Зачем это тебе?

Я молчал, оглушенный тишиной внутри меня самого.

— Вот тебе полгода свободы. Если потом решишь, что тебе это нужно — я не неволю. Я соглашусь. Но реши это сам. Не отец за тебя, не мать, не я… только ты, Джон.

То решение, которое мне было не под силу принять, он принял за меня. За этим и нужны человеку его близкие. Любящие нужны, чтобы в минуту слабости стать гласом Божьим.

В моей памяти растворилось даже лицо отца Джейми — то, побледневшее, когда он понял, что я ускользаю. Все это не имело теперь значения.

Теперь я свободен.

Теперь любовь Господнего мира обнимет меня и вознесет на крыльях.

31

Шотландия, Ист-Лотиан, Хейлс, декабрь 1510 — март 1511

Я пробудился с тяжелой головой и сел, толкнув ставню окна, уставясь на белизну снега снаружи. Мое окно в Восточной башне нынче выходило не на Тайн, а на двор, теперь я просыпался в прежней комнате сестер, отведенной мне. Я тряс головой, пытаясь вышвырнуть из памяти клочья дурного сна, зубы сами собой стучали в выстывшей за ночь спальне, но и не только от холода.

Опять мне снился турнир.

Тот самый турнир на свадьбе Джоанны, перед которым он избил меня. Турнир, которого я не видел.

Каждый божий день начинался одним и тем же. Проснувшись, я макал лицо в бадью холодной воды, дрожал, хватался за сухое платье, понукая мальчишку Мэтью, приставленного ко мне слугой, скорей шнуровать дублет и штаны, натягивать сапоги. После, шепча молитву, протискивался в штольню лестницы, спускался вниз, во двор и, как в ту воду, окунался в многоголосое копошение людей на дворе, в свежесть декабрьского утра. Цепочки черных следов на свежем снегу намокали, пятнали непорочную белизну листа новой страницы жизни, как пятнает их сейчас строка моих воспоминаний — и я переворачиваю листок… Я брал арбалет, в наших краях называемый «щеколдой», ставил мишень к стене амбара, разносил ее в щепки почти не глядя. Мэтью, спотыкаясь от усердия, тут же притаскивал новую… Ни Уилл, ни Патрик не могли тягаться со мной в меткости. Но они и не видели на месте грубой деревянной фигуры призрака собственного отца.

Еще не минуло сорока дней, сумрачная душа его привычно навещала родные стены. Когда уже ад возьмет его целиком? А, главное, мне предстояло дальше жить с тем, что я не любил его, а он не любил меня. И что этого уже не изменишь. Напрасно же он повадился приходить ко мне — я не верю в призраков. Никто не возвращается оттуда, откуда возврата нет. Земля холмов не исторгает то, что впитала — ни семя, ни кровь, ни душу. Но когда его не стало, он стал являться мне чаще. Большей частью, во снах. Та часть его семени, которая была в моей крови, которую я отрицал, прорастала — корни и ветви — сквозь всю мою плоть, образуя сеть, в которую улавливалась душа. И еще он говорил — то же, что и при жизни:

— Ты ничего не стоишь. Ты никому не нужен. Ты ни на что не годен, Джон Хепберн.

Они металлом звучали во мне, эти слова.

Каждый божий день я поднимался ото сна с каменной головой, как человек, накануне вмертвую упившийся крепким элем. Я разносил две-три мишени, молился, садился в седло и направлялся в Хаддингтон — шесть миль от Хейлса — чтобы поговорить с его могильной плитой. Там, в церкви, в часовне, я преклонял колено, приникал лбом к холодному камню и говорил, говорил, говорил — пока прочие верующие и благочестивые полагали, что я молюсь. Я же просто разговаривал с ним, пока он не уйдет обратно — из-под моих сомкнутых век. Адам, почтительный сын, заказал надгробие, изображающее отца, лежащего в полный рост, в парадных доспехах, тех самых, выполненных к свадьбе Джоанны, однако я полагал, что шлифованный в зеркало гладкий камень лучше отражает безглазое чело равнодушного демона, раз за разом являвшееся мне в ночи, а до того долгие годы обращенное ко мне и в жизни.

Подожди, говорил я, вот увидишь, как мы заживем. Теперь, когда ты наконец сгинул… Уж как мы теперь заживем, тебе и не снилось! Адам станет лучше и выше тебя, ибо соберет плоды твоих завоеваний, не имея твоей природной лютости, Адам во всем превзойдет тебя, как рыцарь, как мужчина, как отец. А я стану правой его рукой, служа верно и неизменно теперь, когда живой граф Босуэлл любит меня —