Младший сын - Илона Якимова

— Не, я, пожалуй, лучше помолчу, — усмехнулся Уилл, — пока ты меня тоже чего-нибудь не лишил, господин граф. Особенно того, чего сам не давал.

— Да ну тебя! Хоть ты ему скажи, что иногда не вредно бы и заткнуться!

— А мы неплохо позатыкались, пока был жив отец, — отвечал тот, — и мы, да и ты сам тоже… И вот совершенно нет охоты провести с кляпом во рту и остаток жизни, поверь мне.

Тут-то я по-иному взглянул на второго полусреднего. Валаамова ослица не только заговорила, но и сделала это весьма рассудительно. Кто мог подумать. Вообще смерть первого Босуэлла словно сняла заклятие с его сыновей, каждый начал становиться самим собой, выбираясь из-под расколовшейся гранитной плиты его воли, воли мертвеца.

— Тебе все равно понадобятся наши руки и головы, чтобы наводить свой порядок, — заключил Уильям, — так и веди себя по-людски.

33

Я провел ту зиму, как рыба в воде, но рыба, отличная от других. Меня снова называли «мастер Джон». И я привыкал к этому заново, и Тайн опять тек под моими окнами — вечно к морю, полному селки. Я снова был свободен — с клинком в неблагословенной руке, чуть не ставшей рукою пастыря, я был в седле, в работе, среди мужчин, своих по крови, среди братьев-наследников. По моей просьбе Адам отправил в «Светоч Лотиана» весомые поздравления к Рождеству, но ответ пришел холоден, как от мертвого. Та страница, казалось мне, окончательно перевернута. Я принял за правило каждый день браться не только за арбалет, но и за бастард, хотя Адам, встававший против меня, был более снисходителен, чем подобает для годного обучения, а Уилл и Патрик пользовались любым поводом, чтобы сбить меня с ног и вывалять в грязи — некоторые вещи в жизни обладают величественной неизменностью и повторяемостью. На свой возраст я скверно владел мечом, недурно сидел в седле и годно стрелял. Кроме прочего, леди-мать с готовностью приобщала меня к делам поместий, из всех сыновей ее только старший и младший оказались годны считать, складывать, примеряться к расходам и думать о будущем урожае. И хромоножка Джинни грелась в ту зиму в моей постели частенько, такой нежности к искалеченному, уязвимому женскому телу я никогда более не испытывал. И я, конечно, молился — ни привычку, ни призвание не вытравишь скоро. До конца марта Адам дал мне время определиться. Я и сейчас уже знал, что монастырь — не моя стезя. Но Хейлс… Но и тут я был словно не собой. Удивительная особенность всюду в жизни ощущать себя не на своем месте. В монастыре-то со мной творилось то же самое. В конце марта мне исполнилось четырнадцать, я был мужчиной более чем когда-либо. Теперь, когда тень отца рассеялась, наверное, я обрету себя самого.

Пасха в том году была ранней, поля еще не просохли, до сева далеко. Я выехал в поля вместе с горсткой ребят и Робом Бэлфуром, которого прочили в управляющие до того, как Адам вернул меня из монастыря. Земля влажно налипала на копыта галлоуэев, мы медленно ползли вдоль русла Тайна. Я любил ту землю в тот миг, как только я вообще был способен хоть что-то любить. Редкое для меня состояние бескорыстия, безгрешности, ведь я не думал уже, а что мне даст Адам, как я буду жить, безземельный, нищий — мне достаточно было быть при нем. Я не думал о придворных красотках, как Патрик, не мечтал о новом жеребце, как Уилл — просто был, и мне было того довольно. Где терпение и смирение, там нет ни гнева, ни смущения. Удивительно, что добродетель нашла меня вне стен монастыря, в час, когда я нимало не старался быть добродетелен, а просто жил. Я помню, что пахло водой, свежей землей, конской шерстью, кожей нового джека, пахло юностью — от всего вокруг и от меня самого. Я думал, как сладко было бы прожить тут, возле Престонкирк, и всю жизнь, хотя бы и управляющим при Хейлсе. В ту весну размякли все, даже леди-мать казалась ближе к Богородице, чем обычно, даже отец Катберт служил мессу с повлажневшим лицом.

Шотландия, Ист-Лотиан, Хейлс, апрель 1511

— Что он намерен⁈

— Жениться, — отвечал Уилл.

Уиллу шестнадцатый год, а он уже поставлен начальником гарнизона Хейлса — конечно, командует-то на деле долговязый Боб Мейтленд, еще при старом графе этим занимался, но нынче ему велено во всяком деле докладываться молодому мастеру Уиллу. И Боб сквозь зубы спускает длинное про кровь Христову и пять ран Его, но докладывает, куда деваться. Патрик вернулся посыльным от Крейгса из Лиддесдейла, настроение у него и так было отнюдь не мед, а известие о новом поприще брата разозлило пуще прежнего. По старшинству он должен был стать первым в Хейлсе! А тут еще и это…

— Рехнулся он, что ли? Он же сам говорил! Я же слышал своими ушами, вот тут, на этом самом месте он говорил Крейгсу, что не станет жениться до двадцати одного! Еще два года! И все кругом ржали!

А сейчас Патрику не до смеха. Еще бы. Женись теперь Адам — и через год другой мастер Хейлс, новый, замяукает в колыбели. И конец надежде Патрика Хепберна сделаться третьим Босуэллом. Не то, чтобы он всерьез рассчитывал на это, но… Хейлс бурлил от слухов второй день. Адам не принес эту новость сам в родное гнездо — прислал письмо, извещая, что к началу лета необходимо начать подготовку к обряду и празднеству. И имя невесты сообщил также.

— Жениться, да, — повторил Уилл, продолжая шлифовать лезвие даги о грубый кожаный ремень. — Но этого следовало ожидать, все же граф, не по коровницам же ему шляться…

«Все же граф» и от второго полусреднего прозвучало с плохо скрытой горечью. Не простил Уилл предложения заткнуться от старшего брата. Я слушал их разговор, лежа на лавке. Если можно лежать, зачем сидеть?

— Он что, набил брюхо той, кому не положено?

Это было так не похоже на Адама даже в предположении, что я только хмыкнул. Вот сам Патрик бы — это да.

— Это я не знаю, свечку им не держал. Его милость меня не осведомляли.

— И кому выпало невиданное счастье сделаться следующей графиней Босуэлл? — Патрик кипел от желчи.

— Есть