Младший сын - Илона Якимова

Она все еще молчала.

— Кроме того, это и выгодно нашему дому также — вы ведь хотите, чтоб права наследства перешли ко мне беспрепятственно, теперь, когда наш род в полной власти короля? Да, даже при том, что мои дядья живы, благослови их Господь, это так, и вы знаете, что это так, леди?

Теперь следовало отступить, не скажешь ведь заранее, какой ход в стенах башни изберет мой предусмотрительный старший брат — и я юркнул, подобно мышонку, по винтовой лестнице вниз.

Я сбежал вниз, но остался в глубоком недоумении. Что было такого в юной девице сомнительной добродетели, да и девице ли вообще, что Адам Хепберн, граф Босуэлл, намерен ввести ее в семью вопреки воле родной матери, с которой редко расходился во мнении? Не таким я воображал себе его брачный союз: он должен был свершиться с кем-то, равным нашей фамилии по власти, силе, могуществу. И вдруг — кто? Сестра красавчика Треквайра? Ни денег, ни владений, ни имени, разве что король отстегнет кузине к свадьбе кусок земли. Зачем? Или, нет, почему? Тут было что-то, чего я не знал, а знать мне определенно хотелось. Адаму двадцать, он не был девственником, давно утратил рыцарские мечты о прекрасной даме, только что признался матери, что испробовал невесту до свадьбы, и в его речах о ней было слышно что угодно, кроме любви. Пользуясь правом младшего, я и спросил его прямо, когда мы вдвоем вечеряли у камина в холле — с горячим вином и имбирными коврижками, только поспевшими в кухне. Мы были одни, он был со мною как равный — и при том по нему видно было, как сильно он устал: от склок родственников, от борьбы с матерью, которая своей привязанностью задушит кого угодно, от придворной кутерьмы, от того, что с весны на его плечах — фамильные должности шерифа Хаддингтона и Бервикшира, лорд-адмиральство… голова у него шла кругом. И что за беда, если молодой граф решил развлечься женитьбой, в конце-то концов? Только очень уж странным нам представлялся выбор, всем нам.

— Но почему именно она?

Я задал вопрос и по тому, как он взглянул на меня, тотчас понял, как много я действительно не знаю. Адам смотрел на меня в упор, в полумраке холла глаза его из синих казались черными:

— Как по-твоему, любит нас король?

Я промолчал.

— Вот. Он нас терпеть не может. Положение мое неустойчиво. Не то, чтобы пожелай король отнять у меня всё отцово — ему бы это удалось, нет… Слишком много шуму поднимется, да и не за что. Но путями скрытными он вполне способен свести счеты.

— И что ты об этом думаешь?

— Я не думаю. Я женюсь на ней.

— Только чтобы сделать удовольствие королю?

— Чтобы сделать себе удовольствие. Я люблю ее.

Вот как, он ее любит.

— Но, кроме того, — прибавил Адам, глаза его весело блеснули, — король ее любит тоже. Однако никогда не сможет на ней жениться. Я же могу. Я выиграл.

Он взял реванш за былое унижение на посвящении в рыцари четыре года назад! Милый мальчик в силах сделать то, что не под силу самому королю Шотландии — жениться на любимой королем женщине. Он выполнит волю монарха, но так, что тысячи змей ревности будут терзать плоть Джеймса Стюарта — пожизненно.

Я выиграл.

Та безумная шалость, которой отдавало его приключение, воплотилась позднее в их сыне — в совершенстве. Мой племянник во всей его красе был зачат до греха, одной собственно этой фразой.

35

Шотландия, Ист-Лотиан, Хейлс, июнь 1511

Они обвенчались в Эдинбурге, в Сент-Джайлсе. Король был посаженым отцом невесты, король добавил ей приданое, король накануне свадьбы действительно утвердил в правах Адама Хепберна как графа Босуэлла и лорда Хейлса. А после Адам привез молодую графиню в Хейлс для празднования среди своих. Вслед за Адамом прибыл и брат леди-матери, Александр Гордон, граф Хантли, привезший новобрачному, как подарок к свадьбе, еще и баронство Крайтона. Его Величество щедр, что и говорить. Леди-мать с трудом удерживала на лице благопристойное выражение.

Я слишком хорошо помню весь тот день до самого их приезда, он застрял во мне, как наконечник арбалетного болта, врос в мясо, покрылся снаружи плотью, но, вот — нажми и прочувствуешь его плотность и тяжесть под кожей. Память — самое величественное из зол. Глашатаи возвестили приближение пары издалека, волынки взревели на стенах и во дворе Хейлса, где, стараниями дяди Крейгса, уже был возведен турнирный помост, и столы теснились в холле, блистая растянутыми на них льняными скатертями и старым серебром фамильных блюд. Тут было буйство цветов в одеждах, изобилие алого, золотого, синего, тут в густом, пахучем июньском воздухе, едва разбавленном слабым ветром с реки, парили вымпелы сильнейших семейств: Хепберны Хейлса, Крейгса, Бинстона, Уитсома, Хоумы, Гордоны Хантли, Дугласы, Хеи, Бортсвики. И Стюарты, конечно — в Хейлс молодую графиню сопровождал старший брат, тот самый черт Треквайр. Никогда не видел парня, к которому бы так липли женщины, хотел он того или нет — лишь только поведет бровью.

Мы снова все вчетвером — леди-мать и трое ее сыновей — стояли на ступенях холла в ожидании, пока кавалькада гостей вместится во двор, пока граф Босуэлл спешится первым, протянет руку всаднице на белой лошади — хрупкая фигурка в зеленом платье. Она явилась к нам в зеленом, новая владычица Хейлса, словно вышла из-под холма. Мардж непременно подумала бы о ней что-то такое. Она спешилась, как королева, кровью которой в своем роду гордилась, она ступила на землю, как фейри ступает на сизую хмарь болот — легчайше, уверенно. Шлейф ее платья подхватил мальчишка из Бинстонов, и она одарила его улыбкой. Над верхней губой у нее была родинка — маленькое несовершенство, сообщающее облику неизъяснимую прелесть. Зеленые глаза, суженные, приподнятые к виску, грива рыжих волос, разлитая по плечам, украшенная дерзко, полевыми травами — васильками и чертополохами.

Та самая Агнесс Стюарт.

Я приветствовал ее, не поднимая глаз. Ей, вероятно, сказали, что младший брат Босуэлла прежде собирался в монахи, потому она приняла мою странность за целомудрие. Я же был против нее заранее: мешаная кровь, сомнительная честь, не девица, а условие брачного договора для вступления в права наследства — и только-то. Я мог случайно слишком явно выразить свою неприязнь, а