Младший сын - Илона Якимова

Говоря о братской любви, он обнял меня за плечи, взлохматил волосы, притянул мою голову к себе на плечо. Так мирно мы и сидели на скамье, под золотой тенью иссушающихся к осени деревьев. Чтение и молитва потерпели поражение, пост не брал меня, молчать я научился с детства. Но гнев, слепящий глаза, присущий только unblessed hand, отравлял меня изнутри. Похоть и гнев.

— Вся моя жизнь с изъяном, отче, от самого истока. Зачем моя мать согрешила, пойдя на поводу суеверий невежественных людей? Допустимо ли это как-то исправить?

— Невозможно крестить заново, Джон. Ты пришел в этот мир воином, и ничто этого не изменит. Однако здесь ты сойдешь с порочного круга, вынуждающего к насилию, вынуждающего убивать.

Но он ошибался. Хепберн везде найдет свое мясо.

37

Как-то утром, еще ранее монастырской побудки, меня потревожил псалом, исполняемый нараспев, фальшиво и хриплым голосом:

— Боже мой! избавь меня из руки нечестивого, из руки беззаконника и притеснителя, ибо Ты — надежда моя, Господи Боже, упование мое от юности моей… Для многих я был как бы дивом, но Ты твердая моя надежда.

Слова были словно про меня, это и занозило. А он продолжал:

— Да наполнятся уста мои хвалою, чтобы мне воспевать славу Твою, всякий день великолепие Твое. Не отвергни меня во время старости; когда будет оскудевать сила моя, не оставь меня, ибо враги мои говорят против меня, и подстерегающие душу мою советуются между собою, говоря: «Бог оставил его; преследуйте и схватите его, ибо нет избавляющего». Боже! не удаляйся от меня; Боже мой! поспеши на помощь мне. Уста мои будут возвещать правду Твою… конечно, а как же иначе, если я должен передать дальше знания мастера Рейнхарда! Иначе чума на мою голову, зачем я живу⁈ Правду и только правду, никак иначе!

Окончательно проснувшись, я прислушивался к пронзительной хриплой речи с жестким северным акцентом, к вульгарной латыни, разорванной в клочья резцами немецкого волка. Теперь я понимаю, что в тот псалом уложил он всю мою жизнь, но что я знал о себе тогда? Он же продолжал говорить сам с собою:

— И до старости, и до седины не оставь меня, Боже, доколе не возвещу силы Твоей роду сему и всем грядущим могущества Твоего! Вот… Силы. Вот так и следует возвещать, о силе. Князья и владыки учатся выживать с помощью этого искусства, всерьез и в игре. Но если вас испытываете страх, вам не следует учиться фехтованию, поскольку отчаявшееся сердце всегда будет повержено, независимо от уровня мастерства. Так. Теперь запишем позицию. Почему я должен чертить позицию не на пергаменте, но на прахе земном⁈ Где же тот чертов служка, Диана язви его в печень совместно с Вельзевулом, что записывал за мною вчера? Надобно сыскать нового!

Любопытство — качество, вредное для монаха, ведущее к суетности, но тут я не устоял и выглянул в окно. И увидал на дворе странную фигуру, двигавшуюся изломанно, словно каждая ее часть, каждый член были соединены друг с другом непрочно, и потому все сооружение человеческого тела поскрипывало, подрагивало, шаталось… dance macabre — вот на что оно было похоже. Он был похож. Тот самый наш новый брат Франциск.

Он был высок, худ, напоминал восставшего из гроба мертвеца.

Я содрогнулся помимо воли, он же смотрел прямо на меня выцветшими голубыми глазами, странно горевшими на сухом лице, заклейменном шрамом на скуле. Наверное, это сходство наше и побудило меня остаться, а не вернуться в келью.

— Поди-ка сюда, мальчик. Не гляди на меня, как на отверженного, ибо я пришел возвестить тебе истину… несомую на острие клинка.

Многих людей на жизненном пути посылал мне милосердный Господь, но эта встреча и посейчас осталась из самых важных. Я все еще стоял и смотрел в окно, когда брат Франциск повелел:

— Пиши, брат Лев! Добрым словом и баселардом можно добиться большего, нежели одним добрым словом.

— Франц, — сказал я ему в двадцать восьмом, после Коугейта, — на тебе благословение Господне.

— Кто бы мог подумать, милорд Джон! — отвечал он, щерясь в улыбке осколками гнилых клыков.

— Что я могу сделать для тебя?

— Оставьте там, где нашли.

А нашел я его, в самом деле, в Эдинбурге. Но тогда мне было далеко до милорда, Коугейта, благословения — и себя самого. Господь ставил на пути моем ангела, дабы я боролся с ним. И меня изнуряла эта борьба.

Тогда он показался мне глубоким стариком, хотя был, наверное, лет сорока с небольшим. Франц Хаальс родился в Тироле, родителей своих не помнил, а драться, по его словам, научился ранее, чем ходить. Проведши юность в подручных у швабского мастера мечевого боя и в совершенстве выучась носить баселард должным образом, то есть, между ног рукоятью, он пустился в странствия наемным солдатом императора Максимилиана. Не было такой страны среди владений императора, которую не посетил бы герр Хаальс, неся с собой смерть и разрушения. Франц был несгибаемый доппельзольднер — до тех пор, пока прямо в бою его не посетило видение отрока, преломляющего копье о собственную грудь, и он, образно говоря, перевернул свой меч острием вниз, обратив его в крест. Он едва не погиб, выжил чудом, вышел из ландскнехтов, закономерно сделался нищим, ибо не смог уже убивать — по совокупности ран не тела, но души, внезапно сделавшихся для него зримыми. Затем попал к францисканцам, отогрелся под солнцем Ассизи, подлечил раны. Там, в нижней базилике, посетило его откровение, которое он и пошел проповедовать по тем тропам, которыми прежде нес смерть, но уже в обратную сторону, от солнца Италии к Северному морю. А еще Франц писал книгу. Называлась она «Проповедь святого Франциска, несомая на острие меча, или Принуждение к миру».

— Пойми ты, Джон, — пояснил он мне, изложив свою упорную страсть, — скверна не в самом мече. Меч, клинок — благороднейшее из созданий человечьих. Скверна всегда в человеке. Скверна в том, как гадко владеют им испорченные люди, опошляя высокое искусство фехтования. Тут и до греха, твоя правда, недалеко…

А поскольку Франц, грубо говоривший на нескольких языках, включавших и наш, был не особо хорош в каллиграфии, книга — она существовала не только в его воспаленной голове, но и на деле — писалась руками тех мальчишек монастырской школы, которых только мог он