Младший сын - Илона Якимова

Шотландия, Ист-Лотиан, Хейлс, октябрь 1511 — апрель 1512

Увидеть Хейлс. Эти слова долгое время будили во мне последовательно надежду и ужас. Я спешил припасть к своим камням, зная, что непременно залью их кровью. И вот теперь, когда в словах «увидеть Хейлс» уже не могло быть ни ужаса, ни угрозы, сердце мое заходилось голубиным птенцом в силках, пока мы с МакГилланом медленно ехали пустыми полями вдоль берега Тайна. Голова белой лошади над воротами. Я прищурился на герб своей семьи, словно бы на чужой. Время в монастыре очень отделяет человека от его внешнего, от суетности. Я больше не чувствовал себя частью семьи, я был один.

И вот так, один, вступил на двор.

Люди и кони, снующие из конца в конец двора, парок их дыхания, слякоть, голуби, взмывающие над башней Горлэя, бело-серые, фырчащие крыльями на взлете… привычно повернул, спешившись, к Западной башне, и тут понял — напрасно.

— Йан, графиня Босуэлл… вдовая… нынче в Восточной же, да?

— Да, мастер Джон. Но об эту пору она обычно пребывает в холле. Или в часовне. Загляните туда.

Адама нигде не было видно, я ступил на лестницу в холл. Все в Хейлсе казалось мне чужим, я напрасно пытаюсь войти в ту же воду. Та вода, вода моего детства, загрязнилась и утекла. Как ручей под фейским холмом нашей Маргарет, более без нее не поющий. Как-то она там, на севере, куда увез ее муж? Письма не говорят всей правды. Леди в холле у огня вздрогнула, повернулась на шорох шпалеры у входа:

— Уилл?

Но то была не та леди. Я видел, какое застывшее у нее лицо, у молодой графини Босуэлл, как сложены губы, и сразу прочел, что за жизнь у девочки была здесь без меня. Та же, что у меня когда-то. Она словно выдохнула с облегчением, когда увидала, что это вошел не Уильям.

— А, это вы, Джон…

Я всю жизнь буду «а-это-вы-Джон» для нее. Не более чем побелка стены. Но подлинный ужас был не в этом, а в том, что в миг, когда она взглянула на меня, словно на пустое место, я тем не менее ощутил щемящую нежность, небывалую теплоту. Она была мне чужой. Но в ее глазах я был дома.

И тут две руки сгребли меня сзади и сверху — в объятия:

— Агнесс, сердце мое, погляди-ка, кто к нам приехал!

Он смеялся, он был несказанно рад — брат мой Солнце, хозяин Хейлса, граф Босуэлл.

За ужином я почти все время молчал. Болтали те двое — мой брат и его жена. Уилл, осунувшийся и смурной, жевал кролика и не тратил время на разговоры. Патрик был все еще в Лиддесдейле, его ждали домой к Михайлову дню. Леди-мать, как всегда, смотрелась безупречно, но от взгляда, оброненного ею на невестку, я содрогнулся. Что же сказать обо мне? Мой план потерпел поражение, тело меня предало, несмотря на науку Франца и добродетель отца Джейми. Я уже знал, что люблю жену брата. Я бы тешил себя надеждой, что люблю ее, как часть его самого, что любовь к ним двоим есть одно и потому безгрешна… но, Господи Иисусе, собственные мои глаза, повернутые зрачками в душу, свидетельствовали совсем иное. А именно — невестку с раздвинутыми ногами, с влажным лоном, бесстыдно отдающуюся только мне, мне одному. Я не поднимал глаз от миски с тушеным кроликом, ибо в противном случае она, как казалось мне, прочла бы все по лицу.

Джинни слегла с горячкой месяц назад и уже не поднялась, осталась навеки тут, неподалеку, на берегу Тайна, а мне никто не удосужился сообщить. Действительно, о чем и говорить-то, хромая молочница. Но мне было не утешиться привычным способом вне ее тела, а брать еще одно тело на еще одну ночь почему-то претило. Потому что хотел я вовсе не этого. Агнесс. Рыжие волосы, зеленые глаза, родинка над верхней губой. Каждый взгляд, каждый вздох ее жгли меня больней горячего угля — они были обращены не на меня, они были счастливы! Сознание проваливало меня в небытие, полное похотливых видений, я не видел оттуда выхода, только через собственную смерть… Почему я опять ничего не помню? Потом ад, потом боль, потом тьма и тишина подвала в монастыре, где-то мерно капает вода, звук этот гулко отдается у меня в черепе, лбом я упираюсь в каменную скамью.

— Джон…

— Да, отче…

— Зачем ты все время вынуждаешь себя страдать?

— Я грешен, отче. Я сильно грешен.

— Чем же?

— Любовью.

— Любовью быть грешным нельзя.

— К смертной женщине, отче, не к чистой истине. Лучше бы мне сгнить здесь заживо.

— Не тебе решать, что лучше, Джон. Господь имеет свой промысел для любого — наше дело отдаться воле Его.

Я молчал.

— Ты слишком мужчина, — произнес он, как мне показалось, с жалостью. — Тебе не место в обители…

— Мне тоже жаль, отче.

— Затворничество не твоя стезя, Джон. Ищи свой путь.

Перекрестил меня и удалился. А что еще было ему делать? Я же остался, ввергнутый в пучину отчаяния, преодолеть которую мог только в одиночку.

39

Но я не остановился — остановиться вовремя недоступно для Хепберна. Я приезжал в Хейлс снова. И снова, и потом еще. В меня словно бес вселился. Оказываясь в стенах Хейлса, я бросался на людей по любому поводу, ища излияния страсти в гневе, злобе, ярости, боли, ранах. Той зимой я заработал себе больше ссор с полусредними братьями, чем за пять предыдущих лет.

Да, тогда так и говорили — мастер Джон не в себе.

Это было удобное объяснение, позволявшее мне пребывать в монастыре все дни, кроме тех, когда семья остро желала видеть меня. Адам недоумевал: в те поры, когда за каждый побег из монастыря в Хейлс мне полагалось быть избитым до полусмерти, я оказывался в Хейлсе чаще, чем теперь, когда мне было дано позволение покидать монастырские стены по любой прихоти! Мастер Джон не в себе, дьявол искушает его перед тем, как Господь одержит победу, склонив к жизни святой… потом уже я, напротив, оставался в Эдинбурге при любой возможности. Книги скриптория, больница и аптека, рыбные садки. Это был единственный способ не сойти с ума — затвориться от безумной страсти, скрыться от нелюбви, которой я