Младший сын - Илона Якимова

в обители по весне. Дядя Джордж осенью не уехал привычно в епархию, на Острова, но остался при дворе. Дядя Адам вид имел разом постаревший. И когда наш король все же объявил войну Англии, Генрих Тюдор, пребывавший тогда в Теруанне, отозвался, что «всегда этого и ждал» и вовсе не удивлен, как он выразился, вероломством.

Итак, это случилось. А весть мне принес Хаальс.

— Франц, ей-богу, они померяются гульфиками и разойдутся. Джеймсу нужно только вздеть штандарты и постоять на границе при полном параде, как если бы он выехал на охоту за зайцем покрупней…

— Припомни-ка, Джон, какие у зайца когти на задних лапах. Вспорют брюхо любой гончей.

— Мало ли войн объявлялось у нас с англичанами? Пяток до завтрака, только чтоб поразмяться.

Мы шли, беседуя, по зову колокола в трапезную, где брат Бернард уже нарезал серый хлеб. От кухонь тянуло похлебкой с копченой рыбой. Навстречу нам по лестнице сбежал отец Джейми, как всегда в задумчивости, шагавший через ступеньку.

— А по-вашему как, милорд настоятель? Что теперь будет?

Лицо его вспыхнуло, как комната, в которой зажгли свечу:

— Джон… во все темные времена у нас одна забота — поддерживать свет милосердия.

Милосердие? Господь забыл обо мне, как я стремился забыть о себе самом. Разорванное сердце кровило. И то, что я разорвал его собственными руками, не облегчало терзаний.

Пять-шесть часов сна, на труд и клинок уходили следующие шесть, а остальные двенадцать — молитва. Теперь мой черед был одержимо простираться на полу перед алтарем. Латынь, пропускаемая через себя раз за разом, погружает в подобие опьянения — глотая ее, хочешь еще и еще. Мои ладони были жестки, покрытые мозолями, свойственными кузнецу и конюху. Устав, молчание, пост — повторял я про себя — затворничество в монастыре, скромное поведение, братская любовь и сострадание, уважение к старшим, прилежное чтение и молитва, памятование о прошлых ошибках, о смерти, а также страх перед огнем чистилища и адом. Я прошел это всё. Я не видел конца и края. Когда же это остановится, эта боль, или она исчезнет только вместе с дыханием? А там, за границей смерти, разложения тела, там — вдруг она не прервется⁈

Эта мысль сводила меня с ума от ужаса.

Время, говорите, лечит? Говорите это не обо мне. Меня оно убивает.

Тьма настигала даже и возле алтаря: я смотрел на струи молока, брызжущие из груди Мадонны прямо в рот святому Бернару, но думал не о чуде божественного пропитания души. Я видел полную женскую грудь, обнаженную без стеснения, и на нее отзывалось мое тело. Я видел грудь моей невестки.

И добавлял себе еще три часа молитвенного стояния.

Гонец из Хейлса прибыл внезапно. Если была в тот день вещь, которую я менее всего хотел бы лицезреть — так именно стертая вышивка в виде головы лошади на его рукаве. Время шло к концу августа, моему племяннику исполнился год от роду. Писала не мать — писал Адам, приглашая меня в Хейлс. Голова плыла, я спал меньше трех часов, встав к заутрене прежде прочих. Что же понадобилось старшему? Письмо было теплым. Я сощурился на солнце, чтобы объяснить себе капли слез на лице.

Я не хочу в Хейлс, видит Бог, мне нельзя туда.

Если что мне действительно нельзя, так это видеть их вместе.

41

Шотландия, Ист-Лотиан, Хейлс, сентябрь 1513

И в тот приезд не увидел их вместе, ровно как и хотел.

Я ехал полями, полными туманом, то и дело натыкаясь на отряды пеших и конных, текущие к границе и к побережью. Адам вместе с письмом прислал за мной дюжину ребят, что показалось мне сперва излишней предосторожностью, но теперь над моей головой покачивался штандарт Белой лошади — те, кто не успел убраться с дороги заранее, почтительно расступались. Я пришпоривал галлоуэя, и люди густой коричневой массой смыкались за нами, как торфяные воды реки. Имя ей было — Стикс.

— Что это они, Йан?

— Так ведь смотр же, мастер Джон. В Колдстриме. Ожидают только сэра Крейгса, да его милость епископа, а там и выступим.

Только тут, при виде этих пеших вилланов, в криво сидящих, непривычных им джеках, стальных боннетах, с пиками, которые несли они, словно цепы для обмолотки зерна, мне пришло в голову, что сэр Крейгс, королевский конюший, имел основания выглядеть постаревшим в этом году. Так, значит, король решил всерьез постоять за Старинный союз? Быть того не может, какая нелепость. Всё всегда можно решить переговорами, так, кажется, говорил Адам.

Вокруг Хейлса кипело. И у ручья кипело, и на том берегу Тайна.

Лагерем вокруг замка стояли лорды, подчиненные хранителю Трех марок и командиру королевского авангарда графу Босуэллу: Хоумы в количестве трех наших безбашенных кузенов, Хеи Йестера, молодой Хаулетт Хей со своими людьми, Синклеры — их лорд был женат на нашей тетке, большой отряд красавчика Треквайра, Хепберны всех мастей — из Хейлса, Бинстона, Крейгса, Уитсома, Болтона, Ролландстона и даже Ваутоны, надо же. Адам Крейгс опередил меня в дороге и нынче расхаживал меж палаток вперевалочку, вел разговоры за жизнь с командирами сотен. Патрик с Уиллом были приставлены к делу, носясь из конца в конец лагеря с поручениями от дяди — и оба так заняты, что даже не отпустили мне вслед никакой обычной грубости. От ржания коней дрожал воздух, кроме тумана он был полон острого запаха навоза, лошадиного пота и человечьей мочи. То тут, то там взвивались вверх дымки костров, откуда-то густо потянуто потажем с бараньей головой.

Двор замка также был месивом людей, лошадей, штандартов. На ступенях часовни, подобно филину, вылезшему из дупла среди бела дня, перетаптывался отец Катберт — как будто постаревший вдвое с нашей последней встречи — вжимал седую голову в плечи, тянул куда-то вдаль, над головами людей, крест в скрюченных пальцах. Кого он желал заклясть — мне неведомо. Но под руку его карающего милосердия внезапно пришелся я — и тут же он отдернул распятие, словно обжегшись.

Граф Босуэлл был в холле. Первое, что я увидал — как горит его фигура, обугливается на фоне огня в камине, как огонь пожирает его, облокотившегося на каминную доску в беседе с лордами. Все они был там, спасающиеся от сырости сентябрьских полей: Джонни Хей Йестер, его братец Ланцелот Хей, отхапавший по браку наследство ведьмака Хаулетта, шурин Адама Джейми Треквайр, похожий на свою сестру, как