Младший сын - Илона Якимова

Когда он брал клинок в руки, я понимал, что такое благословение Господне. Тут его сломанное тело начинало петь, танцевать, парить. Единственное, что было мне невдомек — как отец Джейми допустил его присутствие в монастыре, его ежедневные, умопомрачающие бои с собственной тенью, ибо партнера у Франца, конечно же, не было; но кто я такой, чтобы о сем спрашивать настоятеля? Мы сошлись. Глубокое благочестие соседствовало в нем с цинизмом старого рубаки, измаравшего душу свою всеми способами. От того, что он говорил о людях, хотелось истребить род людской в зародыше — или изрядную его часть. Слог посланий его святого тезки причудливо сходился с текстами руководств по фехтованию в назиданиях Франца Хаальса.

— Брат Лев, пиши. Не то есть истинная радость, когда противник упускает твое намерение. Не то есть истинная радость, когда противник пропускает твое касание. Не то есть истинная радость, когда клинок твой проходит ему за ребра… думая так, согрешишь перед Господом рассеянностью. Но истинная радость бить его снова, не останавливаясь, и когда он упал — снова бить, до тех пор, пока не прервется в нем дыхание, и торжествовать окончательно. Во владении собой, но не чужой жизнью… вот истинная радость!

— Зачем ты здесь, Франц, так далеко от дома?

— У меня нет дома, мальчик. Я здесь, дабы нести силу Господню.

Временами бывший ландскнехт казался мне помешанным, но не тогда, как брал клинок в руки. А вскоре он стал требовать и моего участия в отработке схем для книги, сам сделав два деревянных меча.

— Отец Джейми, это дозволено?

Настоятель уже минут пять стоял на лестнице, ведущей в его покои, взирая на наши чертежи сходок, сделанные на осенней грязи — баселард против бастарда, против двух бастардов, против одного и даги; брови его были сведены к переносице, но иного неудовольствия на челе я не видел.

— Что? А! — он покосился на меня, потом долго взглянул на Франца. — Неужели не ясно тебе, Джон, что он болен? Что мне взять с больного человека? Это утешает его исковерканную душу и никогда не выйдет за пределы обители. Пусть пишет.

Он не запретил. И Франц возложил свою длань на мою, неблагословенную, именем Господа, и это было хорошо.

Ибо я обрел опору гневу своему, выстроил первую арку моста.

38

— У тебя добрая рука! — было первым, что сказал мне Франц.

Еще бы, с моим-то крещением. Наконец я попал к фехтмастеру, который вдохнул в меня пламя боя — так поздно, на пятнадцатом году жизни, когда иные бойцы уже прославлены подвигами, а я намеревался сгинуть под капороном францисканца. И все же его слова были мёд.

— Кого ты хочешь убить? — спросил Хаальс меня следом за тем. — Ты бьешься насмерть. С собой или с Богом? Мы все под Ним, выбирай противника себе по силам.

И он валил меня в грязь раз за разом, а после я застирывал рукава и подол рясы от слизи осенних луж. В дождь и в вёдро наша жизнь начиналась заутреней, текла через мечевой бой, сворачивалась на страницу в скриптории и завершалась вечерней, чтоб в ранний час до восхода солнца опять вернуться к заутрене. Долгие дни моей жизни на границе — не только на шотландской границе, где я родился и вырос, но на границе между мирами — смерти и воскресения.

— Какое тебе дело до того, кто мой враг? Врагов велено прощать, — отвечал я, взмокший, пробуя отдышаться.

— Всех?

— Всех, кроме единственного Врага — это не в нашей власти, с ним только бороться, как борешься с собственной плотью. Но прочих…

— Ну, ты врага своего прости, что уж тут… раз оно так по заповедям положено… но крепко запомни, как его, подонка, зовут! Пригодится…

— На что? — спросил я, веселясь. — На что, Франц?

— Ну, чтоб было, что указать на могильном камне, — отвечал бывший ландскнехт, усмехаясь. — Негоже ведь оставлять воронам! Ибо прощать, мальчик мой, надлежит только посмертно. Но зато тогда уж — от чистой души.

Но я не мог убить своего врага, не мог и простить его.

Я даже не мог назвать врагом того, кто любил и звал меня обратно.

Первое письмо Йан МакГиллан привез на исходе августа, как раз когда зарядили дожди. Его сапоги, облепленные глиной, были по колено мокры, с плаща капало на изразцовый пол в покоях для посетителей.

«Если призвание твое таково, — писал Адам, — и решение таково, я не стану противиться, но знай, что твой дом по-прежнему в Хейлсе, и ты всегда найдешь тепло в моем сердце». Еще одна братская любовь, помимо отца Джейми. Я был богач! «Служение Господу — достойнейшая стезя, — продолжал старший брат, — однако едва ли тебе стоит выбирать путь затворничества. Давай подумаем про иное». Его слова смутили меня, попав в старую рану — желание быть таким, как все. Однако я подождал и второго письма. «Если ты все же решил принять постриг, мать желала бы повидаться с тобой». Что если попробовать? Мой норов следовало приручать, как дикую птицу, начиная с малого. Что, я подумал тогда, если, намахавшись с Францем, я исцелился? Быть может, я смогу увидеть Хейлс — и ее — без потери власти над собою, без гнева? Но для этого надо было просить позволения настоятеля.

— Мне надобно свидеться с родными, отец Джейми.

— Зачем же?

— Объяснить им.

— Для этого достаточно письма. Хотя и в нем нет нужды, говоря откровенно… Ты хочешь опять выйти в мир, чтоб убедиться, что он не для тебя?

Это было так точно, словно он видел меня насквозь.

— Что ж, иди… Уходя в прошлый раз на три дня, ты вернулся через полгода. Когда на сей раз ждать тебя обратно?

Поневоле я улыбнулся:

— Вы читаете в моем сердце, милорд настоятель?

— В иные времена это несложно. Так когда?

— Скорее, чем в прошлый раз.

— Почему ты думаешь, что я дозволю тебе…

— Потому же, почему вы не гоните безумного Франца и дозволяете ему деревянные клинки. Потому что я тоже болен.

— Соблазном мира. Как все. Что же, ступай! Подождем.

На этих словах он засыпал песком