Младший сын - Илона Якимова

оскорблять Адама мне не хотелось. И вот мать говорила что-то, что-то говорил Адам, ей кланялись братья, после мы расступились, пропустив пару ко входу в холл. На пороге мой обожаемый старший брат подхватил ее, словно бы в вольте, и оттуда, сверху, взлетев, взмахнув синим и золотым из-под зеленых юбок, на миг запечатлясь в небесах, над толпой, опираясь на его плечи, она обронила единый взор, и наши взгляды сомкнулись… а потом он внес ее на руках под своды холла — сквозь лавину приветственных криков гостей, ропот тамбуринов и флейт, вой волынок.

На лицо матери, когда они прошли мимо, было страшно смотреть. Время владычества Маргарет Гордон в Хейлсе завершилось, самозванка пришла ей на смену. Я же стоял, немой, так же обескровленный открывшимся мне ужасом, знанием о себе самом. Потому что мир мой, едва начавший выстраиваться и обретать четкие формы, рухнул, разбитый в осколки, занозивший мне душу.

Я более не мог оставаться в Хейлсе.

Я всегда знал — Святое писание недоговаривает.

Между Каином и Авелем наверняка стояла женщина, которую пожелал старший.

И тогда Авель убил его.

Больше я ничего не помню.

Много лет я вытаскивал из себя по обломку, по осколку воспоминание, что же произошло потом, но извлечь наконечник стрелы не получилось. Господь сохранил меня от того, чтобы я помнил всё. Это я-то, до мелочей восстанавливающий перед собою картины детства, пусть самые скорбные… Но тут разум перегорел, как свеча. Вот, черное пятно на странице. Так и спустя годы прикосновение к скрытой загноившейся ране ужасающе и невозможно.

Наверное, был пир. Наверное, был турнир, но я его уже не увидел. Турниры в Хейлсе вообще как-то выдались не по моей части. Наверное, был огонь в камине, согревавший теплом новобрачных за главным столом, под балдахином с нашим гербом. И вокруг орали, пили, ели, ели люди, празднующие брак моего брата, вольно же им… Мне было не до того — иное пламя бушевало во мне, сжирая внутренности и самую душу. И я, к сожалению, знал название этому пламени, знал и имя. То было имя моей невестки. Как быстро и неотвратимо свершилось непоправимое! Она остановила время единым взглядом. С той минуты всё мое — часы и дни — было для любви. С той минуты я нес на себе грех тройного предательства — Бога, себя и брата, но всё, что меня оправдывало, было любовью. И всё, что меня клеймило, было ею же. Вся моя прежняя жизнь приравнялась к сломанному пенни, не более. Вся моя прежняя боль обесценилась этой, новой — теперь, когда я так коротко и напрасно вкусил покоя в родном доме. То, что казалось мне раньше адом, теперь не являлось им вовсе. Выходит, я жил на краю пропасти, не подозревая о том, и вот меня скинули вниз? Раньше была любовь и ненависть, и было понятно, что выбрать. А как выбирать между любовью и любовью? Между ненавистью и ненавистью? Меня рвали на куски, словно в четвертовании, белые кони Хепбернов: страсть, похоть, зависть и ненависть.

Я закрывал слух, морщась от пьяных воплей сотрапезников, прославляющих мужские доблести Хепбернов, целомудрие прекрасной графини Босуэлл. Я был заперт в себе самом, в ужасе и смятении, в понимании, что прошлого не вернешь. Я познал все угрызения первочеловека, лишившись духовной невинности, рая братской любви. Я понял о себе очень многое в единый миг: как хрупка корочка нежности на зияющей пасти алчности. Я понял, что могу поднять на него руку — ту, неблагословенную — и устрашился. Я не мог оставить этого так, оставаться в Хейлсе, и было только одно место, где я бы скрылся от себя сам… и, не менее, чем себя самого, я боялся этой возможности.

Уилл толкнул меня локтем в бок так, что треть вина пролилась прямо в жаркое:

— Давай… на тебя все смотрят! Да что с тобой, Джонни, в конце-то концов⁈

Я встал, пожелал всяческих благ молодым, выпил.

И выпил в итоге достаточно, чтобы стоять на ногах, но плохо понимать, что творю. Ничем иным не объяснить, как я оказался в Западной башне на винтовой лестнице, столько раз сослужившей мне не самую нужную службу: порой именно что необходимо оставаться в неведении… тогда удары судьбы пусть и болезненны, но не так горьки — ведь не знаешь причин. Осведомленность всегда была моим проклятием. Словом, они были там, пока внизу, во дворе, в холле, кругом догорали факелы, и гасло остатнее, уже усмиряемое съестным и хмелем веселье.

— Душа моя, жизнь, свет… — никогда я не слыхал у Адама такого голоса.

— И ты никогда не попрекнешь меня? — знала же, что спросить!

— Ни единым словом!

Россыпь поцелуев, тяжелое дыхание мужчины, уступающего вскипевшей в нем похоти, тяжелый шум сброшенных юбок, обнажающих раздвинутые бедра королевы холма. Я слышал, как они упали за полог кровати, еще немного — и я шагнул бы в комнату, будь что будет… Благословение Господу, Он и в самом деле хранил меня — я не увидел наготы брата моего, и это уберегло меня от безумия. Я видел только ее — ее запрокинутое лицо в забытьи, в легком стоне высшего наслаждения — и понял, что в этот миг Агнесс полна его семенем.

Это было худшее, что я мог сделать, не по отношению к Адаму — он никогда не узнал об этом, а по отношению к себе. Потому что потерял сознание там же, в потайном ходе, на винтовой лестнице.

Прошел, наверное, целый век, пока я пришел в себя, почти трезвый, от боли в сведенной руке — оказывается, она вцепилась в рукоять даги на поясе. И целую вечность разжимал пальцы и боролся с искушением войти туда, где уже все стихло, где угасал камин, окрашивая полог кровати в красноватый тон, где спали они, пресытившись друг другом — войти и погрузить в вечный сон человека, которого я любил более всех иных, живущих на белом свете. А после взять ее на залитой кровью простыне… Большего зверя, чем в ту ночь, мне не приходилось побороть в себе никогда. На подгибающихся ногах я сполз в нижний ярус, к выходу во двор, голова уже прояснялась. Джин в своей каморке под голубятней давно спала тоже. Овладевая ею, мне приходилось зажимать ей рукой рот, чтобы эта дурочка спросонок не перебудила своими воплями половину Хейлса.

— Ох, мастер Джон, как же вы меня напугали!

Напугал? Я насиловал ее, как