Младший сын - Илона Якимова

Да, первой опомнилась мать:

— Уилл, начальника стражи ко мне. Гарнизон в боевую готовность круглосуточно!

Волна от Флоддена в первую очередь плеснет по Хейлсу, но Хейлс выстоял против Хотспера, выстоит и теперь. В Крайтоне Крейгс, мир душе его, предусмотрительно оставил добрый отряд и сильного командира, а Хермитейдж не возьмет никто, если только замок не сдадут изнутри. Но первое дело — Хейлс. И мальчик, конечно. Тот, который там, в Западной башне, мальчик с фамильным, ненавистным мне именем.

Не в том беда, что человек смертен, не в том даже, что он внезапно смертен, а в том, что английскими мечами подсекли всех. Не на кого положиться, опереться не на кого в час потерь. Кто остался? Только церковники — старый приор Джон далеко на севере и Джеймс Хепберн Уитсом, клерк короля, ректор Далри и Партона, при дворе. И двоюродный дядя Уитсом, который за немощью не помощник, как бы самого спасать не пришлось. Что завтра? Война? Ждать ли осады? Или Шотландия уже пала, как пал ее король? Наверняка ведь сассенахи воспользуются удачей. Когда еще им удавалось положить на поле боя нашего государя? Когда так захлестывает, единственное, что возможно — опереться на волю Господа. Мы были в молоке тумана, наползавшего с холмов. Даже с погребением… Куда ему теперь, второму граф Босуэллу, владевшему своими землями и своей женой так кратко, так горячо — в Хаддингтон? В Престонкирк? И кто будет хоронить его? Кто прибудет на похороны? Те, кто могли это сделать, лежат на столах в зале с ним рядом, их обмывают женщины Хейлса. Мы привыкли полагаться на старших, и вот старших мужчин в роду вовсе не стало. Верней, старшим мужчиной в нашей семье стал брат мой Патрик Хепберн, мастер Хейлс, девятнадцати полных лет от роду. Никогда в жизни я не видел у него такого лица.

Мертвые — самое больное, но не было времени чувствовать боль. Остатки наших из разгромленного авангарда покойного лорда-адмирала Шотландии — их тела и души требовали присмотра. Всю ночь в кухне пылал огонь под котлами, в них грели воду, пропаривали травы, готовили лечебные настои, обмывали раны живых. Отец Катберт, постаревший на десять лет, смердел не только обычным запахом плоти, но черной тоской пропущенной через себя смерти. Я взялся за живых, чтобы не думать о мертвых — и стоял возле старухи МакГиллан, перевязывал раны, исповедовал умирающих. Больница «Светоча Лотиана» дала мне достаточно практики управиться с тем и другим. Я видел тогда много смерти и повзрослел на десяток лет. Не помню, скольким в ту ночь я сказал отпущаеши. Никто из них не хотел умирать, и менее всех — молоденький конюх Том Престон, в числе прочих наших отбивавший у англичан тело моего брата. Левая рука Тома от локтя вниз представляла собой сплошь бесформенное месиво раздробленных костей, полное грязи и гноя, шестопер, что ли, прошелся по ней, не знаю. Том смотрел на нас — на меня, старую Элспет и Джока Кокберна, лекаря, спешно прибывшего из Хаддингтона — глаза его были полны ужаса. Прозвище лекаря — Скорняк — доброго не обещало. Мы с Кокберном тоже переглянулись. Престон был старше меня разве двумя годами, но ему едва ли выжить, если только калекой.

— А ну, держите его! — хмуро приказал Скорняк, а один из его подручных тем временем ловко стукнул беднягу Тома колотушкой по затылку, и тот обмяк. — Руку ему не спасти, милорд…

Милорд епископ — не то же, что мастер Джон. Я кивнул, как будто это что-то решало. Противно хрустнула кость, обрубок повис на лоскуте кожи, Скорняк споро дорезал, натянул, начал шить по-живому. И пока он прокалывал, шил, протягивал, пока пальцы его жирно скользили в крови и гное, я думал о возмужании — что ж, ныне оно свершалось стремительно, и все мы были глина в окровавленной Господней руке.

Стемнело. И я пошел к мертвым передохнуть от живых.

Не знаю, Агнесс справилась ли с собой быстро или, напротив, удар был так силен, что она не чувствовала сейчас ничего — как оглушенный Том Престон. Вдова моего брата сама обмыла тело покойного мужа и зашила раны перед погребением, не допустив к нему никого. Сама переодела в чистое. Пальцы ее перебирали темную гриву Адама, вычищенную от запекшейся крови, жестом, от которого у меня шел мороз по коже — она касалась его, как живого. Она его ласкала! А после подняла голову, показала нам белое лицо, с которого полыхнули зеленые глаза — и попросила оставить их вдвоем. И тут отступила из часовни даже моя мать. Все то время, пока Скорняк кромсал на дворе полуживых бойцов, пока непокорно хрипели, пока терпеливо отходили умиравшие, все то самое время и долгую часть ночи вдова Босуэлла оставалась с ним. С Крейгсом и дядей Джорджем в холле был отец Катберт, я же пошел к брату. И когда ступил в часовню далеко заполночь, то понял, что она все еще там.

Она не просто была там, она лежала возле его тела без чувств.

Мигали свечи у алтаря, пятна света метались от дуновения ветра — единственное живое, что шевелилось во мраке. С распятия на чету влюбленных пристрастно глядел Господь. Эти двое были друг подле друга, словно уснули, устав от жизни и от любви. Словно оба были мертвы или оба живы. На минуту, на кромешную минуту дикая мысль пришла мне в голову — мне показалось, будто Адам обнимает ее… прежде чем я понял, что это ее рука оплетает мертвое тело, укрытое отцовским плащом. Я сам словно оледенел, не мог сделать ни шага. Не мог двинуться к ней, окликнуть, поднять, вынести на руках. Правду сказать, я и боялся к ней прикоснуться, осквернив эту ночь — и правду брака моего брата. Но оставлять Агнесс на его теле никак не следовало. На негнущихся ногах вышел я из часовни, кликнул слуг, чтобы позаботились о невестке, опустился на лестницу, сам не в силах идти, и, сидя на ступенях, заплакал. Впервые за этот бесконечный день.

И в последний раз.

44

Я не думал о Флоддене. Мне не было никакого дела до того, что случилось там. Я думал о том, что лежало у меня перед глазами, а прежде было моим братом. Первое время