Младший сын - Илона Якимова

на Западе, как смерть сама, в которой ты пребываешь — в той яркости, и ты в нем воскреснешь прежде собственно воскресения. Мать хотела как лучше, а сделала как всегда. Не станем ее винить.

Кто бы послушал меня в тот час, решил бы, что я безумен. Но горе часто грешит безумием.

— Вскоре мы простимся, но после станем сражаться за тебя, Адам. Сражаться за всё твоё, что осталось беззащитным — за земли и за дитя. Так я вижу. Попроси там наших, чтоб помогли, потому что здесь сил явно недостаточно.

Я смотрел, смотрел, смотрел на него… на белое, словно восковое лицо, на сомкнутые веки, сизые губы, на приглаженную темную волну волос. Да, здесь больше ничего нет. Я говорю с камнем. Повернулся и, не оглядываясь, пошел к дверям. В конце концов, то, что мы говорим мертвым, мы всегда говорим только для себя, уже не для них.

Взялся за кольцо двери, толкнул ее, тяжелую, из черного дуба, с гербовой резьбой, шагнул за порог, затворяя…

Агнесс едва не сбила меня с ног, когда я обернулся. Занятый своими мыслями, я не слыхал шагов. Она явилась на лестнице, запыхавшись, со съехавшим к затылку чепцом, держащемся на одной булавке… она была в багровом. Хейлс не успел переодеться в траур. За спиной ее в отдалении маячила камеристка молодой вдовы, на лице Энн было написано глубокое негодование. Значит, всё знают. Должно быть, повидалась со старшей вдовой. И тут меня осенило… «Так на то с нею Господь», вон оно что! Агнесс вовсе не давала согласия на то, чтоб расстаться с сыном, ребенка у нее украли! Гнев, желчь и горечь поднимались во мне, ибо я был одной крови с теми, кто пожирал женщину, которую я люблю.

Она смотрела на меня с такими отвращением и ненавистью, словно хотела убрать с дороги единым взглядом, словно боялась замарать полу платья, находясь на узкой лестнице рядом со мной, словно желала, чтоб я провалился сквозь землю, освободив путь к тому, кто еще выслушает ее… и только я знал, что говорить ей там больше не с кем. Потому что его нет. Потому что теперь я за него.

А еще мне показалось, что тем взглядом она просила пощады.

Я заступил ей дорогу и сказал. Первое, что лежало на сердце — оно и вырвалось:

— Я не знал. А если бы и знал… мою мать не может остановить никто, если она что-то задумала. Скорей всего, мальчика увезли нынче ночью.

— Она опоила меня, старая ведьма! — никогда в жизни не слыхал я от своей кроткой невестки такого голоса.

Сердце билось где-то в висках, но сотрясало грудь. Я беседовал с ней!

— Вы недобро говорите о моей матери. Но я вам прощаю ради нашего общего горя.

И зачем я это сказал?

— Ради общего⁈ Деверь, да будет вам! Что вы знаете о моем горе? И что еще было в моей жизни, кроме Адама? — одно резкое движение оленьей матки в загоне, и чепец слетел, волна волос захлестнула ее шею и плечи, а у меня захватило дух от того, как кровь ударила в голову — и в чресла.

Боже мой, только бы она не заметила! Но Он услышал, она не заметила и продолжала:

— Верно, мой сын! Вы лишились брата и дядей, а я утратила не только мертвых, но и живого!

— Ему не причинят зла, — я сам не очень-то верил в то, о чем говорил.

Верней, я даже не слышал себя. Я сгорал от желания к жене брата, которого сам должен был отпевать. Я только смотрел на нее. И этот мой взгляд, как ни странно, утишал бурление в ней гнева и горя.

— Откуда вы знаете? — спросила горько. — Ваша мать терпеть меня не может, Адама больше нет, вы отняли плоть от плоти моей, лишь бы вся власть осталась в семье… откуда я знаю, что станет с моим ребенком?

Вот, еще немного — она заплачет, и я не вынесу. Сделаю что-то, что слишком полно явит ей подлинную природу моего сочувствия. Не отдавая себе отчета в творимом, я взял ее руку и…

Ничего не случилось.

Я держал ее руку в своей, не смея дышать, затем склонился, коснулся ее губами.

Я, пастырь, я, священник, епископ, кому должно склонять голову только перед Христом, склонялся перед любовью, но, Боже мой, мне ведь было пятнадцать! Впрочем, и вся жизнь моя после этого поцелуя была для любви, но не для Христа. Mea culpa. Поцеловал тонкие пальцы, погрел дыханием, поцеловал снова.

— Я постараюсь помочь вам, сестрица.

Столкнувшись посреди двора, леди-мать и леди-невестка разлетелись, как две кометы, от этого удара, в разные концы Хейлса. Агнесс упала и сгорела в часовне, мать вознеслась в свои покои в Восточной башне. Видно, бессонная ночь была тому причиной, что я направился к ней в логово — будь я в рассудке, повременил бы. И горю, и ненависти всегда нужно время — выстояться, осадить яд. Неизвестно, шел я за утешением или с вопросом, ведь нам не выпало поговорить с леди-матерью с той поры, как вернулся Адам и с ним — Треквайр, епископ и Крейгс… Треквайра забрали его люди, увезли хоронить домой, то же стало с телом Синклера, однако у нас овдовела не только тетка, но и сестра — гневная и хищная Джоанна. Одно утешение, Мардж находится на севере, вдали от треволнений войны, совсем неуместных в ее положении — и ее супруг жив, какой бы он ни был. С этими мыслями поднимался я по винтовой лестнице башни, где верхние покои теперь были гнездом матери, так и не переселившейся за год во вдовий дом Крайтона. Я взбирался, почти не глядя под ноги — каждая ступень тут была изучена мной до щербинки — потому и не запинался. Мой братец Патрик всю жизнь отдельно меня терпеть не мог за легкий, бесшумный шаг… А потом я остановился передохнуть под дверью, размышляя, не разумней ли будет все же подняться еще выше, к себе, и прилечь хотя бы на полчаса. Ни утешения, ни вопроса в таком состоянии ума донести до нее я бы не смог.

Но у меня ведь талант останавливаться за дверью.

И едва положил руку на резную панель, чтоб толкнуть и войти, как услыхал приглушенный голос матери:

— Это же было три года назад?

Внутри завозилось