Младший сын - Илона Якимова

Но я и в страшном сне не мог предположить, как скоро рядом с этим камнем появится другая плита.

Десять дней до Рождества, первое Рождество, которое второй граф Босуэлл проведет не дома, а при дворе — положение обязывает. Весь груз отцовских титулов висит сейчас на плечах Адама, подобно той графской цепи, подаренной королем вместе с титулом. Как он справляется, интересно? Но неожиданно Адам вернулся домой наутро, когда в церквах уже отславили первую звезду, возвестившую явление агнца, когда завершился Пост. Что-то привело его домой, словно тех царей Востока и Запада. И что это, мне выпало разузнать сразу же, когда я вошел к леди-матери со счетами Бэлфура по ноябрю. Нынче, когда страх ушел из нашей жизни, не было заведено ждать приглашения в Западную башню со слугой, можно было зайти запросто. И мать еще не покинула графской спальни Хейлса, сделав ее своим логовом, своим кабинетом. И не покинет до тех пор, пока старший сын не женится, и тогда уже уйдет как вдовствующая графиня.

Когда я вошел, серые глаза ее сияли подлинно хантлейским гневом:

— Утверждение в правах наследства⁈ Он в своем уме?

Только леди-мать могла себе позволить такой тон о короле — как о родиче. Покойный граф говорил о нем, как о враге.

— По закону он прав, — с неохотой отвечал Адам, — мне нет двадцати одного года…

Лицо его было сумрачно. Охлаждение короля к фамилии Хепберн, несмотря на то, как плотно король был теми Хепбернами обложен — признак не из приятных.

— Я отправлюсь к нему сама!

— Нет, матушка. Отказ, полученный дважды, сильней, чем просто отказ. Сперва посчитаем силы, какие есть в нашем распоряжении.

— Не станешь же ты ему грозить?

— Грозить? Не стану. Но он-то этого не знает…

Я и так подозревал, что творится что-то не то. Верней, что отныне ни в Хейлсе, ни в Хермитейже, ни в Крайтоне, ни при дворе ничто не творится без рассеявшейся, одухотворяющей людей воли первого Босуэлла. Морок глубинного страха, наведенного им на короля, минул. Окружающие нас соратники и враги внезапно поняли, что Хепберны не более чем люди. И мне было интересно, как скоро это поймут сами Хепберны. Адаму потребовалось два месяца.

И тогда он стал вершить новые связи, но быстро столкнулся с противодействием липкого, охватившего нас болота. Так прошла зима и приближалась весна, а дело не двигалось, даже напротив. Мы сидели на развалинах бывшего могущества Хепбернов, обрывки нитей ускользали из рук, куски мозаики не подходили друг к другу. Такое впечатление, что в Хейлс ударила молния, все распалось и сгорело. У нас не сходилось: ни военные союзы, ни мирные. А бывшие союзники очень внимательно и неторопливо посматривали на нас — стоит ли приближаться, а мы не знали, на страхе или на взаимной пользе ли прежде завязывались те связи… Очень внезапно и резко Адам стал графом и главой рода, всего лишь год, как лорд-адмирал стал прямо готовить его на смену. И слишком много всего было в голове у первого Босуэлла, чего он не передал никому. Конечно, очень поддержали дядья — Крейгс и епископ Островов. Последний сам служил на погребении брата в Хаддингтоне.

Скверна была даже среди рода, среди своих. Ваутоны со своей разваливающейся башней, которую они гордо именовали замком, отпали первыми. Просто не явились на присягу новому Босуэллу в Хейлс. По справедливости за такое их надо было врыть в землю живьем, предварительно снеся пилтауэр, ибо предали, не считаясь ни с клятвой, ни с кровью. Уилл молчал, готовый выполнить любое приказание. Патрик пребывал в растерянности, недоумевая, как убивать своих родичей и недавних собутыльников, и только Адам сказал:

— Погоди. Ничего не делаем, братья, ждем. Сами прибегут при первой неприятности.

Второй Босуэлл прославился умением ничего не делать сгоряча. Я часто думаю, в кого бы он вырос, если бы Господь предоставил Адаму такую возможность.

32

Крейгс съездил в Ваутон, вернулся со словами, что иногда мягкосердечие хуже дурости.

— Ладно, дядя, я знаю, что делаю! — возразил ему граф.

— А то до тебя тут не знали, что делать. И вот еще… ты должен жениться.

— Зачем? Мне всего девятнадцать, у меня трое наследников.

Ничего себе! Он посчитал и меня…

— Каждый из которых может успеть завести собственных детей прежде твоих, — парировал Крейгс, — и пожелать стать графом.

И при том пристально взирал на меня. Я ответил непонимающим взглядом, а потом до меня дошло и слегка прохватило влажностью по спине. Все мы, все теперь были не только подмогой для Адама, но и вполне вероятной угрозой. Он же, однако, только улыбнулся Крейгсу:

— А если они, то почему не ты, дядя?

— Потому что мне хватает. Всегда выбирай тех людей, Адам, кому достаточно того, что ты им даешь, того, что они уже имеют. Такие станут служить тебе лучше любых бессовестных честолюбцев, которых не напитаешь никогда… И ежели ты желаешь править графством из-под юбки леди Маргарет, тогда конечно. Тогда еще два года не женись!

В отличие от дяди Джорджа, дядя Адам леди-мать недолюбливал. Вот и теперь… Адаму девятнадцать, пока не женат — несовершеннолетен, недееспособен в полной мере. Женитьба сняла бы и требование опекунства взрослых над ним — со стороны короля. Однако Адам видел в том не одни только сложности:

— Ну, два — не два… но пусть-ка те, кто прямо сейчас желают говорить о раздаче земельных наделов, якобы обещанных им покойным отцом, обсудят это с леди-матерью, коли я под опекой до самой свадьбы!

Оба захохотали. Хитрец! Леди-мать не то, что свое не отдаст — а еще приберет чужое, пока второй Босуэлл станет носить на себе выражение лица невиннейшего из агнцев. Чего, интересно, еще я не знал о возлюбленном старшем брате? Какая восхитительная смесь цинизма первого Босуэлла и фамильной скупости горцев Хантли. Как же переменились мы все, а ведь еще и плащи, дублеты нашего отца не успели толком остыть. Там, в Босуэлл-корте, помню, я стоял над сундуками с его одеждой, в его святая святых — в его спальне… Адам же хладнокровно раздал указания перелицевать, что можно, а остальное убрать, пересыпав лавандой, на хранение. Постоял немного, держа в руках, поглаживая, отцовский плащ — серо-голубая шерсть, желтая просновка, алый шелк, вышитая голова лошади на плече —