Не убегай - Амина Асхадова

Хорошо, что у меня никогда не найдется столько смелости, чтобы воровать деньги или, например, убить человека — мои руки на это просто неспособны. Моя смелость заканчивается на том, чтобы дерзить Мураду Шаху и игнорировать его приказы — на этом все.

Таксист мне попался на удивление медленный, поэтому домой я приезжаю через тридцать минут. Я быстро подсчитываю оставшиеся наличные в кошельке и понимаю, что в следующем месяце мне придется добираться до университета на общественном транспорте, а это просто ад…

— Вам сюда? — уточняет водитель.

— Да! — выпаливаю резко.

Не люблю оглядываться назад. Не люблю бояться.

А Мурад заставляет меня делать именно это — оглядываться всю дорогу.

Водитель тормозит у входа, я поспешно расплачиваюсь и выскакиваю из машины.

Дома оказывается тихо. Даже чересчур.

Но мачеха здесь — ее туфли стоят идеально ровно в прихожей. Значит, придется пробраться мимо нее. Я в таком состоянии даже говорить не готова, не то что изображать приличную девицу.

Пытаюсь проскользнуть наверх.

— Адель? — раздается из гостиной.

Черт.

— Я устала, — бросаю коротко и поднимаюсь по лестнице.

В спальне я включаю свет, бросаю сумку на диван и первым делом подхожу к окну.

Боже!

Сердце проваливается, и я перестаю дышать, чтобы даже звук не выдал меня этому горному сталкеру под воротами.

Тонированный авто Мурада Шаха уже стоит у моего дома.

Спокойненько замерев в ожидании, как хищник. Ну или преследователь.

Сколько можно? Он что, за мной из самого ада спустился?

— Боже, сколько можно?! — цокаю языком и закатываю глаза.

Сколько еще он будет караулить меня?

Я быстро хватаю телефон и, не вынимая его из блока, набираю гневное сообщение:

«Я сказала — нет. Для непонятливых: нет — это значит нет!»

Пока смс отправляется, в дверь раздается стук, заставляя меня подскочить на месте, и мачеха входит без приглашения — как всегда.

— Ты была у отца? — голос у нее дрожит, и это для нее редкость. Она обычно держит лицо лучше, чем я.

— Да, — выдыхаю. — Была.

— Я… я тоже была утром.

Она выглядит подавленной. Опустошенной. И, странно, испуганной. Похоже, она тоже начала понимать, что вся эта история может утянуть ее вместе с отцом. Что следствие не делает скидки на слезы и сожаление, ведь она тоже принимала во всем этом участие.

Вика прекрасно осознает, что может оказаться за решеткой, а их сын будет брошен на произвол судьбы. О Пашке я, конечно, позабочусь, но этот сценарий мне вовсе не нравится. Я не готова становиться ни матерью, ни чей-то опекуншей — это слишком большая ответственность!

Я отворачиваю лицо и снова смотрю в окно.

Мне нужно убедиться, что Мурад уехал, но черт бы его побрал…

Он никуда не собирается уезжать!

И этот страх, этот липкий страх заставляет меня обернуться к мачехе и все ей рассказать.

Хотя я никогда, никогда не жаловалась! Ей — тем более.

Но некоторая надежда, что она может заступиться за меня, именно она толкает меня поделиться с мачехой своими переживаниями:

— Вика, он меня преследует… — жалуюсь мачехе. — Его машина снова под моими окнами! Хотя я уже сотню раз сказала ему «нет».

За тонированными стеклами угадывается его силуэт.

Он ждет, что я выйду.

Ага, уже бегу…

— Кто? — мачеха идет ко мне, выглядывает наружу.

— Мой личный ад, — цежу я. — Мурад Шах. Кавказский прокурор, который будет вести дело отца…

Глаза мачехи расширяются, потом — вспыхивают. Узнаю этот блеск: алчный, расчетливый. Ну, уж нет!

— Которого ты отшила? На прошлой неделе он вылетел из нашего дома как ошпаренный! Видно, ты сильно ему приглянулась…

— А он мне — нет!

Вика закатывает глаза, будто я капризничаю!

— Господи, Адель, это же удача! — она восклицает так, будто я выиграла гребанную лотерею. — Этот павлин уже распушил хвост, чтобы тебя добиться. От таких мужчин не бегут — с ними играют.

— С такими не играют, — отрезаю холодно.

Глаза мачехи вспыхивают жадностью:

— Слушай, у твоего отца сейчас такие проблемы, что ты даже не представляешь! Ему нужны связи. Деньги. Влияние. А ты… — она тычет пальцем в окно, — вот оно стоит под твоими окнами! Благодаря этому прокурору ты можешь все это устроить.

— Ты хочешь… чтобы я использовала его? — я хмурюсь.

— А что в этом плохого? — мачеха понижает голос. — Пусть бегает за тобой и обсыпает тебя бриллиантами, думая, что ты влюбилась. А когда с отца снимут обвинения, скажешь ему «аривидерчи».

Я оборачиваюсь, смотрю на нее как на сумасшедшую.

— Ты серьезно? Ты хочешь, чтобы я… продавалась?

— Это жизнь, Адель.

— Это мерзко.

— Столетиями женщины так выживали! — злится мачеха. — А он бегает за тобой как пес! Так возьми и приручи его, ведь стоит тебе поманить пальчиком — и это Шаховское отродье сделает для тебя все, что ты пожелаешь! Даже я таких мужиков не встречала, а если бы встретила — да у моих ног полмира бы лежало! Будешь полной дурой, если сейчас же к нему не выйдешь!

— Вот только он не пес…

— Самый настоящий пес! Выйди, помани пальчиком и заставь сделать все, чтобы твой отец оказался на свободе.

Я качаю головой, прячась за занавеской, и прикладываю холодные пальцы к вискам.

В голове вата, которую мачеха пропихивает каждым своим словом!

Ведь это полное безумие…

— Ну? Что ты теряешь, глупенькая?

Глава 22.1

— Ну? Что ты теряешь, глупенькая?

После всех «советов» мачехи у меня в голове остается только густая, липкая усталость.

Разговаривать с Викой — как пытаться объяснить дождю, что хватит литься. Бесполезно.

— Я сказала: нет, — повторяю ей снова и снова. — Я не буду пользоваться и играть с этим мужчиной. Он мне неинтересен, ясно?

За этот вечер я произнесла слово «нет» уже десятки раз, но Вика даже не собиралась выходить из моей комнаты, хотя мне нужно было, как минимум, готовиться к промежуточным зачетам и тестам.

— То есть ты неблагодарная эгоистка, я правильно понимаю? — давит мачеха.

Закатив глаза, я поднимаю руки в безмолвном жесте и перестаю что-либо объяснять. Просто разворачиваюсь и иду в ванную комнату — там прочный замок и полное уединение.

— Куда ты пошла?!

Мачеха повышает на меня тон, чем злит меня еще больше. Раздражает!

— Я с тобой разговариваю, неблагодарная! — кричит вслед. — А ну вернулась и вышла к Шаху, пока он не уехал! Если надо будет, в колени ему упадешь и будешь просить о милости!

— Бегу и