Искупление - Джулия Сайкс

— Ты действительно помог мне, — говорит она с тяжестью обещания. — Ты исцелил меня и заботился обо мне. Ты заботишься обо мне. Я прямо здесь, Дэйн.

Она кладет другую руку мне на щеку, и я забываю, как дышать.

— То, через что ты прошел, ужасно. Никто не должен этого терпеть.

— Я не смог спасти ее, — признаюсь я. — Я не знал, как ее вылечить.

— Ты был ребенком, — ее большой палец ласкает мою скулу, удерживая меня привязанным к ней. — Так вот почему ты стал врачом? Значит, ты можешь спасать людей?

Я пытаюсь усмехнуться. — Я уже говорил тебе раньше, что в моей карьере нет ничего альтруистичного.

— Но ты мог бы, если бы захотел, — спокойно возражает она. — У тебя есть знания, чтобы спасти кого-то, если он серьезно ранен. Ты спас меня.

Хотел бы я, чтобы это было правдой. Я хочу быть мужчиной, которого она описывает, но это просто не тот, кто я есть.

— Тебе никогда не грозила опасность умереть. Я просто подлатал тебя.

— Но ты не знал этого, когда впервые нашел меня в джипе. Ты сказал, что там было много крови. Я была без сознания. Я знаю, это, должно быть, было травмирующим для тебя, — она усиливает давление своей руки на мое сердце. — Теперь я в безопасности, Дэйн. Ты можешь дышать.

Яркая, горячая надежда вспыхивает в моей груди.

Она сказала, что со мной она в безопасности.

Раньше она говорила, что нуждается в защите от меня.

Что-то заставило ее передумать?

Я копаюсь в своих недавних воспоминаниях, чтобы понять эту перемену в ней. Возможно, мои нервирующие извинения не напугали ее так, как я думал. Вчера днем — после того, как она показала мне свой кошмарный автопортрет — я подумал, что она расстроена. Я ошеломил ее и заставил разрыдаться.

Нет. Это не может быть тем, что заставило ее передумать, какими бы искренними ни были мои извинения.

Должно быть, дело в том, что я рассказал ей о своей самой страшной травме.

Я сделал себя уязвимым рядом с ней.

Власть, которую она имеет надо мной, должна быть ужасающей, но я слишком сильно хочу ее, чтобы меня это волновало. Впервые с тех пор, как я привез ее в Англию, она смотрит на меня таким ясным, открытым взглядом. Она видит меня так, как никто другой никогда не видел. Никто никогда не удосуживался попробовать.

Я подчиняюсь ее нежному настоянию и делаю глубокий вдох. Спокойствие овладевает мной, и мои глаза закрываются от внезапного нахлынувшего изнеможения.

Ее рука поворачивается в моей, убирая ее с моей груди. Мои пальцы сжимаются вокруг ее, но она не пытается убежать от меня; она призывает меня следовать за ней.

— Тебе следует спать в кровати, — говорит она. — Этот шезлонг не может быть удобным.

Я смотрю на нее с удивлением. Она предлагает мне отпущение грехов? Или, по крайней мере, принятие?

Я едва осмеливаюсь надеяться.

— Я не хочу, чтобы ты меня жалела.

— Это не жалость, — уверяет она меня и забирается в кровать, освобождая мне место рядом с собой.

Я присоединяюсь к ней, прежде чем она успевает передумать. Она слегка отодвигается, и я понимаю, что могу спать рядом с ней, но ей все равно нужно пространство.

Я могу дать ей это.

Пока.

Я верну ее, каким бы уязвимым мне ни пришлось себя сделать. Ничто не имеет значения, кроме того, что она рядом.

— Мой отец тоже любит выпить, — говорит она, когда мы усаживаемся в нескольких дюймах друг от друга. — И ему все равно, кому он причиняет боль, когда пьян. Обычно это словесная жестокость. Но это все равно больно, — она снова кладет свою нежную руку на мою, самый легкий контакт. — Я сожалею о твоей потере. Я сожалею о Кэти.

Одного звука того, как кто-то еще произносит ее имя в этом доме, признавая ее существование, достаточно, чтобы у меня странно загорелись глаза.

— Спасибо. Я тоже.

Проходит еще одна пауза молчания, прежде чем я рычу: — Ты сказала, что обычно. Твой отец когда-нибудь поднимал на тебя руку?

— Я не думаю, что нам следует говорить об этом.

— Почему бы и нет?

Она снова смотрит на меня своим ясным взглядом, и мне требуется вся моя сила, чтобы не отвести взгляд от ее бесхитростного взгляда.

— Потому что я не знаю, что ты можешь с ним сделать, если я тебе расскажу.

Этого ответа достаточно, чтобы решить его судьбу, но она не захочет этого слышать.

— Я серьезно, Дэйн, — она так легко меня понимает. — Ты не можешь причинить вред моему отцу.

Я решаю поторговаться с ней. — Не буду, если ты скажешь мне, что он сделал.

Она долго рассматривает меня, оценивая мою честность. Что бы она ни увидела в выражении моего лица, она должна решить, что верит мне.

— Этого не случалось с тех пор, как мне было лет десять, — начинает она. — Но он обычно давал мне затрещину, если я разочаровывала его. Или злила его. Он часто злился, когда напивался. В какой-то момент, я думаю, он решил, что я уже слишком взрослая, чтобы так меня наказывать. После этого жестокость стала словесной. Он кричал, и тогда моя мать диктовала условия моего наказания.

— И что же она сделала, чтобы наказать тебя? — я не могу полностью скрыть опасную остроту этого вопроса.

— Ты также не можешь причинить вред моей матери.

Я рычу, но тут же спохватываюсь. — Ладно. Я не причиню вреда никому в твоей семье. Независимо от того, насколько сильно они заслуживают страданий.

— Поклянись в этом.

Я прищуриваюсь, глядя на нее. Я не хочу соглашаться на это полное помилование ее отвратительных родственников.

Но она была бы обеспокоена их страданиями. Она такая мягкосердечная и добрая до глубины души. Она проливала слезы даже по своим обидчикам, точно так же, как, по ее словам, оплакивала смерть своего насильника.

Я не позволю чудовищам, которые вырастили ее, причинить ей еще хоть каплю горя. И она опечалила бы их, если бы я убил их ради нее. Вероятно, она чувствовала бы себя ответственной.

Я так с ней не поступлю.

— Клянусь, я не причиню вреда никому из твоей семьи.

Она кивает, принимая мое обещание.

— Наказания моей матери были непредсказуемыми, — признается она. — Иногда мне неделю не разрешали выходить из дома. В других случаях простой пощечины было достаточно, чтобы удовлетворить ее. В серьезности последствий