Коллекционер бабочек в животе. Часть третья - Тианна Ридак

мокрой бумаге, и в то же время обретал кристаллическую четкость. Он входил в её жизнь не как новый аромат, а как базовая нота, которой не хватало во всех её парфюмах. Та самая, что не ощущается вначале, но определяет всё: стойкость, характер, итоговое впечатление.

Полина чувствовала его взгляд на своей коже как физическое тепло, согревающее изнутри, будто в ней самом включили какой-то забытый источник света. И этот свет искал выход, стремился к Ренато. В нём не было ни капли той грубой определенности, что так часто встречалась в мужчинах, видевших в ней лишь красивый сосуд. Ренато же видел сам воздух, что этот сосуд наполнял. Он вдыхал её душу, и от этого её собственная суть обретала новые грани. Все сложные, противоречивые ноты её натуры — независимость, яд, ранимость, сила — он брал в руки, как драгоценные ингредиенты, и составлял из них гармонию. Её собственную, но такую, которую до него не мог составить никто. Её «я» больше не было набором блестящих, но разрозненных аккордов, оно становилось шедевром.

Полина позволила себе шагнуть ближе, сократив дистанцию до той, где их дыхание смешалось. Быть с Ренато значило обрести свой абсолютный шлейф, тот, что не выветривается, а становится частью воздуха, которым дышишь. Её рука сама потянулась к его щеке, чтобы ощутить тепло этой новой, обретенной цельности. Пальцы коснулись легкой щетины, и в этом прикосновении было тихое, безоговорочное признание.

Она смотрела на его губы, помня их вкус памятью души, вкус ночи, что стерла границы, и сейчас ей захотелось подтверждения. Подтверждения, что прошедшая ночь не была миражом. Что это соединение душ можно пережить снова, уже не теряя сознания, а обретая его в полной, оглушительной мере. И когда ее пальцы ощутили пульсацию крови у его виска, она наконец нашла единственное нужное слово, выдохнув его ему в губы беззвучным шепотом, который был слышен лишь душе:

— Ты…

Ренато услышал её беззвучное «Ты…» и больше не мог ждать. Его губы нашли её губы в поцелуе, который был продолжением вечернего разговора на кухне, прошедшей ночи, полёта, что начался в тот миг, когда он впервые уловил шлейф её аромата во дворе дома Амаи — горьковатый, ядовитый и манящий, как обещание тайны, которую теперь он наконец раскрывал.

…

А в это время Марта уже выезжала на залитый солнцем проспект. Стекло автомобиля не могло защитить её от воспоминания о том, как Ренато смотрел на Полину в своей мастерской. Этот образ жёг сильнее, чем слепящий свет солнечных лучей в лобовое стекло. Ей нужно было поговорить с кем-то, кто знал Ренато так же хорошо, как она. С кем-то, кто прошёл через это и чьё сердце было разбито тем же самым «даром» — его способностью растворяться в другой женщине так, словно до неё никого не существовало.

Марта резко повернула руль, направляясь в сторону «Sofrito». Ей нужно было к Нелли, только она могла понять и, не смотря ни на что, дать дельный совет.

К счастью, в дневное время посетителей было не много, и Марта, не задерживаясь в зале ресторана, пошла прямиком в кабинет Нелли. Дверь была приоткрыта. Она вошла без стука и застала ту за столом под лампой со старинным абажуром. Нелли не подняла глаз, её пальцы с тончайшим пинцетом поправляли усик диковинной бабочки, распластанной на небольшой чёрной бархатной подушечке. Крылья этого хрупкого создания, размахом с две ладони, переливались сапфирово-синим, будто ночное небо, усыпанное серебристо-белыми искрами. И дополняло всю эту красоту, отливающее обсидиановой глубью, тельце, которое, казалось, вобрало в себя всю тьму, лишь для того, чтобы ярче сияли крылья.

— Присядь, Марта, — голос Нелли прозвучал без удивления. Она, казалось, лишь подтвердила свой внутренний прогноз. — Знаю, ты приехала поговорить о Ренато и его новой музе.

Марта, ещё не сняв пальто, застыла у порога. Она готовила аргументы, выстраивала стратегию, а Нелли просто вынесла приговор, не дав ей сказать ни слова.

— Я… — начала Марта, но Нелли её перебила, наконец оторвав восхищённый взгляд от бабочки.

— Ты испугалась, что теряешь свой самый ценный актив. Что все твои вложения обесцениваются в одну ночь.

— Ты что следишь за мной… или за ним? — Марта наконец присела, но ей явно было не уютно. Она уже пожалела, что вообще приехала сюда, но любопытство бывшей международной журналистки снова взяло верх.

— Ты не ревнуешь как женщина, скорее — паникуешь как коллекционер, у которого на глазах крадут главный экспонат его коллекции, — продолжала спокойно Нелли, как констатацию факта. Её серые глаза, видевшие слишком много, смотрели на Марту без осуждения, но и без сочувствия. — Вот, смотри сюда! Алексей прислал её сегодня утром, — Нелли кивнула на бабочку. — Chrysiridia rhipheus или Урания мадагаскарская, красавица, скажи? — Нелли провела пинцетом над крылом, не касаясь его. — Её гусеницы питаются ядовитыми растениями и вся её красота — это предупреждение: «Попробуй укуси — умрёшь!» — Она снова подняла глаза на Марту, и в её взгляде читалась та же сложная смесь восхищения и горечи. — Эту бабочку невозможно разводить в неволе. Да, можно поймать, можно убить, можно наколоть на булавку… но нельзя приручить. И вся её синева — обман, и никакого синего пигмента нет, это лишь игра света на чешуйках. Чистая иллюзия, совершенная и нематериальная, — Нелли отложила пинцет, и её палец легонько указал на искрящиеся крылья. — Ренато всегда коллекционировал иллюзии, но эта, видимо, для него — живая Урания. Та, что несёт в себе и яд, и неземную красоту, которую нельзя удержать. Ты предлагаешь ему галерею, а она, — Нелли сделала паузу, давая словам нужный вес. — Она предлагает ему целый остров-заповедник, где все законы пишутся заново. Ты даёшь ему правила, а она даёт ему Мадагаскар — уникальный, дикий, полный эндемики. Как твои выверенные каталоги могут конкурировать с целой эволюцией, шедшей своим путём?

— Ты даже знаешь, как он назвал её? — Марта была в шоке, её начало трясти от злости.

— Я лишь предположила, но думаю, что не далека от истины, — голос Нелли звучал жёстко, почти ядовито. Она сама удивилась этой горечи, вырвавшейся наружу. Возможно, виной тому была эта бабочка на столе, как слишком уж откровенное напоминание о том, что нельзя приручить. А может, она просто узнавала в Марте себя, потому что когда-то тоже считала, что правила в искусстве пишутся кураторами, а не художниками.

В этот момент в сумочке у Марты зазвонил телефон. Она машинально достала его, поднесла к уху.

— Да, Игнат? — голос прозвучал отстранённо, но по мере того как она слушала,