Коллекционер бабочек в животе. Часть третья - Тианна Ридак

Ренато сделал глубокий вдох, потом ещё раз, и его рука обрела ту самую «мужественную свободу», о которой говорила Полина. Сначала широким, решительным движением он прошелся шпателем с охристой горечью по границе пустоты, очертив внутренний контур фигуры Луи. Краска легла почти сухо, оставляя шероховатый, неровный след, похожий на высохшую корку грейпфрута. Затем он отложил шпатель и взял кисть-флейц, самую мягкую и широкую, и обмакнул её в сложный, дымчатый лилово-серый. Этот цвет родился из смеси свинцовых белил, крупинки умбры и намёка на ультрамарин. Цвет кожи, тронутой морозным воздухом, цвет пыли на дороге в сумерках, цвет тишины, наступившей после откровения. Кисть почти не касалась холста, она лессировала, оставляя за собой лёгкую дымку, сквозь которую мерцала фактура грунта. Слой за слоем, прозрачный за прозрачным, пространство внутри контура насыщалось этим сложным серым, наполняя «пустоту» смыслом: воздухом, светом и безмолвным принятием. Взгляд теперь не упирался в незаконченность, он уходил вглубь, в ту самую свободу, что пахнет амирисом.

Ренато отложил кисть, не подписав работу, не добавил ни единого лишнего мазка. Он просто отступил на шаг, и его плечо коснулось плеча Полины.

— Finito, — тихо произнёс он. — Он закончен, больше ничего не нужно добавлять.

Полина медленно кивнула, не отрывая взгляда от холста. Там, где несколько минут назад зияла незаполненность, теперь простиралось безмятежное пространство. Оно было заполнено тем самым воздухом, который становится сладким, когда перестаёшь ждать, что он наполнится чьим-то дыханием.

— Теперь он дышит, — сказала Полина, и это было единственно возможным эпилогом.

В мастерской повисла та самая, найденная ими завершённость: горьковатая, как грейпфрут, и умиротворяющая, как амирис. И впервые за долгое время в этой тишине не было ничего недоговорённого.

— Я могу вызвать такси, — сказала наконец Полина, но в её голосе не было решимости, лишь вопрос.

— Нет, — тихо, но твёрдо произнёс Ренато, повернувшись к ней. В его глазах не было прежней одержимости, лишь глубокая, усталая ясность. — Arte finita, la vita continua. Искусство закончено, жизнь продолжается, — тут же перевёл он, добавляя. — И у неё должен быть правильный финал. Я предлагаю ужин, без красок, без запахов, только… подведение итогов, — он подошёл к мольберту, где стоял портрет Полины. — Я писал тебя без спроса. Позволь мне теперь предложить ужин, но уже с полного твоего согласия.

Полина посмотрела на него, потом на свою ядовитую, прекрасную двойницу на холсте. Она понимала: уехать сейчас — значит оставить историю незаконченной, а такой жест был бы неестественен для перфекциониста Ренато. И для неё самой, впервые за долгое время почувствовавшей вкус встречи.

— Хорошо, — её губы тронула лёгкая улыбка. — Но только если вино будет таким же хорошим, как этот «Катарсис».

— Оно будет лучше, — пообещал Ренато, и в его взгляде мелькнуло обещание новой, ещё не распакованной эстетической тайны.

…Кухня быстро наполнилась божественными запахами: томлёного чеснока, острого перца и чёрного хлеба с тмином. Ренато, скинувший запачканный краской фартук, двигался у плиты с сосредоточенной лёгкостью фокусника. На столе уже стояла деревянная доска со слегка подогретыми ломтиками хлеба, а рядом — две небольшие пиалы.

— Самый сложный рецепт — тот, в котором нечего скрывать, — сказал он, сбрасывая спагетти в кипящую воду.

— Как и с душой, — дополнила Полина его мысль.

— Начни с этого, — Ренато кивнул на хлеб. — Это мой компромисс между Италией и Россией.

Полина отломила кусочек хлеба и макнула его сначала в пиалу с густым, золотистым оливковым маслом, где плавали травы и хлопья соли, а потом в другую, со сливочной рикоттой, смешанной с цедрой лимона. Сочетание было неожиданным и совершенным: рыхлость чёрного хлеба, травянистость масла и нежная свежесть сыра.

— Теперь вино, — Ренато достал из холодильника высокую бутылку без этикетки. — Это от моего друга-винодела с холмов Монтальчино и только для моментов, которые не должны быть забыты, — Ренато налил ей в бокал. Вино было густым, как цвет самой тёмной ночи.

— «Брунелло»? — уточнила Полина, зная, что это король тосканских вин.

— Его душа, — поправил Ренато. — Без ярлыков, как и у нас сегодня, — он тут же налил и себе, потом вернулся к плите. Полина следала небольшой глоток. Аромат ударил в нос — спелая вишня, кожица чернослива, табак, сухие фиалки. Вкус был мощным, бархатистым, с тёплой горчинкой в долгом послевкусии. Это было вино, в котором тонули тревоги и проступала суть.

Ренато в это время подал ей простую белую тарелку, на которой дымилась паста, щедро посыпанная пармезаном и зелёной петрушкой.

— «Аллио э олио», — восторженно произнёс он название блюда. — Чеснок, масло, перец. Всё, что нужно для счастья после конца света.

Полина тут же попробовала, и это было обманчиво просто и гениально. Острота перца щекотала нёбо, как её собственный «яд», а золотистое масло с чесноком стало тёплым, уютным фоном, в котором можно было раствориться. И всё это на фоне мощного, глубокого вина, которое делало каждый вкус острее, а каждое ощущение объёмнее.

— У тебя получилось, — сказала она, и это значило гораздо больше, чем просто оценка кулинарного навыка. Они ели молча, и это молчание было насыщенным, как вкус вина, и таким же тёплым, как свет лампы над столом. Ренато отодвинул пустую тарелку и облокотился на стол.

— Сегодня ты не использовала свой щит, — тихо заметил он. — Тот, ароматный.

— Он был бы здесь неуместен, как противогаз на балете, — Полина медленно покрутила ножку тяжелого бокала.

— А что уместно? — его вопрос прозвучал так же мягко, но Полина уловила в нём лёгкое напряжение. Она на мгновение закрыла глаза, прислушиваясь к себе, к запахам, что витали вокруг: тмин от чёрного хлеба, фруктовая мощь вина, едва уловимый скипидар с его рукава.

— Этот момент, — выдохнула она, открыв глаза. — Он пахнет… настоящим. Без прикрас, как твоя паста и это домашнее вино.

— Значит, я на правильном пути, — уголки его губ дрогнули в намёке на улыбку. Он встал, чтобы принести тарелку с сырным ассорти, и когда наклонялся к ней, его плечо на секунду коснулось её плеча. Мимолётное прикосновение, от которого по коже пробежали мурашки, при этом никто из них не отодвинулся.

— Ты знаешь, что происходит с бабочкой, когда она перестаёт летать? — спросила Полина, глядя на него поверх бокала.

— Она умирает? — предположил Ренато.

— Нет, — Полина покачала головой. — Она находит тихое место, складывает крылья, и просто дышит. Впервые за долгое время… она просто дышит.

Ренато внимательно смотрел на неё, и в его тёмных глазах плясали блики какого-то внутреннего света:

— Я не хочу, чтобы ты уезжала, maga, — сказал он просто, без пафоса, констатируя факт. — Сегодня. Сейчас.

Полина