Коллекционер бабочек в животе. Часть третья - Тианна Ридак

где пахнет смолой и тёплым хлебом, где лесной воздух пьётся, как самое чистое вино, а тишина: сладкая и насыщенная, лечит лучше любых лекарств. Амая, с её спокойными, всевидящими глазами, казалась ему существом из иного измерения — того, где знают ответы, даже не слыша вопросов. Ему не нужно было сейчас искать Полину. Ему нужно было добраться до Амаи, чтобы просто поговорить. Посидеть на том самом пне у костра, вглядываясь в языки пламени, и почувствовать, как внутри всё снова встаёт на свои места. Она одним своим присутствием возвращала в мир Ренато утраченную ясность. И сейчас, в этом кафе, среди людей-масок, это было единственное по-настоящему ясное ощущение. Ренато отставил чашку с недопитым эспрессо, оставив на столе достаточно денег, чтобы покрыть молчаливый счёт за эту минутную слабость. Выйдя на улицу, он поймал первое же свободное такси:

— Куда? — бросил водитель, не оборачиваясь. Ренато на мгновение замер, глядя в окно на искажённое отражение своего лица в стекле и попросил отвести его за город, назвав адрес дома Амаи. Откинувшись на спинку сиденья, он закрыл глаза, и городской шум начал растворяться, уступая место нарастающему в памяти гулу соснового бора и треску костра. Ренато не спал всю ночь, его нервы были оголены, но сейчас, в такси, уносящем его прочь от «масок» и условностей, он впервые за долгие часы почувствовал, как его дыхание выравнивается. Он не знал, какие слова найдёт для Амаи, да и нужно ли. Ей достаточно тишины, чтобы всё понять.

По дороге, вовремя спохватившись, Ренато попросил водителя остановиться у единственного приличного маркета на выезде из города. Внутри, среди стерильного блеска витрин, он набирал продукты с обстоятельностью крестьянина, готовящегося к зиме. Ренато выбирал не то, что вкусно, а то, что нужно: плотный мешок картофеля, баклажаны, зелёный перец, морковь, лук… Муку в большом бумажном пакете, рис, макароны, несколько килограммов круп — ячневой, пшённой, гречневой. И завершил этот практичный набор фруктами: спелыми грушами и яблоками, словно пытаясь добавить в эту строгую палитру хоть немного сладости и света.

Когда такси свернуло на знакомую грунтовую дорогу, ведущую к дому Амаи, Ренато почувствовал, как меняется воздух. Он стал гуще, насыщеннее, пропах смолой, влажной землёй и тишиной, которая так была ему сейчас необходима.

Амая будто ждала Ренато. Она стояла на крыльце, снова в платье цвета выгоревшей земли, и её светлые, почти прозрачные глаза были самостоятельным источником ясного и безжалостного света.

Калитка вновь поддалась легко, без скрипа, впуская Ренато во двор, и пока таксист переносил пакеты с продуктами к дому, он неспеша наслаждался запахами загородной тишины. Амая наблюдала за ним молча, и лишь когда уехало такси, шагнула в сторону, открывая путь внутрь дома. Там всё оставалось по-прежнему: тот же древесный дух, смешанный с пеплом и маслом, та же игра света в щелях между дверями-стенами. Маски на стенах следили за Ренато тем же безмолвным, всевидящим взором, а инструменты на длинном столе лежали в том же творческом беспорядке. Даже потрескивание в глубине дома звучало знакомо, как неторопливый, размеренный пульс этого места.

— Пойдём на кухню, чай тебе заварю, — голос Амаи прозвучал тихо, но ясно, нарушая тишину, но не нарушая гармонии. Ренато на мгновение замешкался в дверном проёме. Он смотрел на грубые половицы, на отсвет пламени нескольких свечей на столе, танцующий на стенах, и с внезапной, почти физической силой осознал простое и непреложное желание: он хочет остаться. Хочет, чтобы эти стены, эта тишина и это чувство возвращения к самому себе длились не несколько часов, а хотя бы несколько дней.

— Амая… — начал он, и его голос дрогнул от непривычной уязвимости. — Я… я могу остаться? Ненадолго.

— Можешь, — она повернулась к нему, её светлые глаза пронзили его насквозь, прочитав всё, что он не решился сказать. — Конечно, ты можешь остаться, только в доме будет ещё одна гостья. Она сейчас в лесу, собирает чабрец и зверобой, и последние твёрдые ягоды боярышника. К обеду вернётся.

— Спасибо, — коротко кивнул Ренато, ощущая, как камень падает с души. Он даже не обратил внимания на её слова о другой гостье. Какая разница, кто ещё будет в этом доме? Важно было лишь одно — ему разрешили остаться в этом убежище, за стенами из старых дверей, где время текло по своим, иным законам. Ренато тут же достал телефон, чтобы окончательно отключить его. Он вообще хотел оставить его дома, но в последний момент передумал. Полная отрезанность от мира казалась прекрасной, но наивной. Рано или поздно придётся вызывать такси, чтобы возвращаться в город. Амая пошла на кухню, а Ренато стоял посреди комнаты, дышал воздухом, пахнущим деревом и пеплом, и чувствовал, как внутри него медленно, но верно начинает расступаться та мучительная теснота, что сковала его в городе. Здесь не нужно было никуда спешить, ничего изображать и ни от кого бежать. Можно было просто быть, и это было бесценно. Хотя, одна мысль всё же промелькнула, как назойливая муха, но он тут же отогнал её. Холст? Краски? Чтобы писать что? Очередную бабочку, которая всё равно улетит, оставив на пальцах лишь ядовитую пыль с крыльев? Нет. Здесь, в этом доме, где каждый предмет дышал своей собственной, неторопливой жизнью, искусство требовало иного. Оно должно было зреть в тишине, как вызревает в подвале зимний запас. Оно должно было рождаться из умения слушать, а не из желания запечатлеть. Ренато посмотрел на грубые маски на стенах, на застывшие в дереве гримасы, но только не страдания, а высшего, безмолвного знания. И ему нужно просто научиться видеть молчание, как самостоятельную, плотную материю, из которой и рождается всё настоящее. Ещё хотелось улавливать запахи тишины. Той же остывающей печки, в соседней комнате, у которой был запах завершённости, усталости, перехода от дня к ночи. Запах тёплый, сухой, с нотками древесного угля и горячего камня. Вдыхать аромат спящего дерева — смолы, застывшей в трещинах старых балок, и лёгкой пыльности сухой стружки. Это был запах покоя, вечности, неспешного дыхания дома. Чувствовать дух выгоревшей травы — тонкий, горьковатый шлейф от пучков сушёной мяты и шалфея, висящих под потолком. Это был запах закончевшегося лета, принятия и лёгкой грусти. Ренато так и продолжал стоять, отключив свой внутренний диалог и слушал, позволяя всему вокруг рассказывать свои истории. Он вдыхал их смыслы, как высшую форму понимания — когда обоняние становится органом восприятия истины. Амая тем временем уже поставила на стол глиняный чайник, откуда повалил густой, обволакивающий пар, пахнущий мятой, соцветиями липы и едва уловимыми