Коллекционер бабочек в животе. Часть третья - Тианна Ридак

нотами чабреца. Она окликнула Ренато, и когда он вошёл на кухню и присел за стол, то положила на грубую льняную салфетку тёплый, чуть влажный от пара ржаной хлеб, не украшенный ничем, кроме трещины по корочке, похожей на высохшее русло реки. Рядом на деревянной дощечке золотистый пирог с капустой и зелёным луком, от которого тянуло тмином и топлёным маслом; глиняная миска с творожным сыром; небольшой горшочек с мёдом и блюдечко с густым вареньем из диких яблок, тёмным и пахнущим корицей.

Ренато успел сделать несколько глотков чая и попробовал кусочек пирога, как вдруг в проёме кухни возникла Полина. В её руках была плетёная корзина, доверху наполненная веточками чабреца, сочными листьями зверобоя и тёмно-красными гроздьями боярышника. Увидев Ренато, она застыла, словно наткнувшись на невидимую стену. Пальцы её разжались, и корзина с глухим стуком упала на пол, рассыпая вокруг душистое травяное покрывало. Воздух вырвался из её лёгких беззвучным выдохом. Лицо побелело, как мел, и в широко раскрытых глазах плеснулась настоящая, животная растерянность.

Полина приехала сюда вчера вечером на такси, до этого ещё около получаса оно кружило её у дома Ренато, пока она набиралась смелости просто уехать подальше. Амая была единственной, перед кем Полина могла излить душу без утайки, как на исповеди. А исповедь уже была, и она была горькой, как плотный, смолистый дым зверобоя, с таким же горьковатым послевкусием. В прошлый раз, когда Ренато впервые увидел Полину здесь, она говорила Амаи о том, что её дар стал проклятием: ароматы чужих душ налипали на её обоняние, мешая различить собственные чувства. Она приехала к Амае за очищением, который снимет с неё чужие запаховые привязки. И их ритуал «запечатывания тишины» с маской был именно этим — не просто созданием артефакта, а экзаменом и очищением одновременно. Когда Полина наполняла маску ароматами воска, ладана и трав, она училась различать не просто запахи, а их духовную суть. Амая наблюдала, проверяя, способна ли ученица отделить «аромат страха» от «запаха любви», «благовоние судьбы» от «серного шлейфа сомнений». В тот день, запечатывая тишину в деревянной маске, Полина пыталась запечатать и собственную боль. Амая, как учитель, давала ей одновременно и советы, и инструменты, чтобы та сама научилась слышать безмолвную музыку души и различать в хаосе запахов тонкий аромат собственного предназначения. И теперь, увидев Ренато здесь, в этом святилище, куда она принесла свою израненную душу, Полина ощутила, будто все недавно обретённые защиты рухнули в одно мгновение.

Ренато, в свою очередь, скорее мог бы представить внезапный визит папы римского с инспекцией его мастерской, чем встретить тут, в сердце тишины, Полину. Мысль о том, что она может оказаться здесь, в этом доме, куда он приехал спасаться от её призрака, была настолько абсурдной, что даже не приходила ему в голову. Он застыл, сжимая в пальцах тёплую кусочек пирога, и не мог оторвать взгляд от побелевшего лица Полины. Но постепенно приходя в себя, он сначала выругался сдавленным шепотом, выдохнув короткое, как выстрел: «Accidenti!» (с итал. — Чёрт! или Проклятье!) Затем его взгляд инстинктивно метнулся к потолку, и губы сами сложились в привычное с детства: «Grazie a Dio…» (с итал. — Спасибо Господи…) — не столько как молитву, сколько как бессознательную реакцию на чудо, слишком огромное, чтобы осмыслить его сразу. И в следующее же мгновение Ренато понял, что поблагодарил не того. Потому что чудо стояло в дверях, бледное, с разбитой корзиной у ног и глазами полными смятения. И это чудо, в лице Полины, было прекрасным и ужасным одновременно. Прекрасным — потому что она здесь, и живая. И ужасным — потому что бежать больше некуда.

Амая, не поворачивая головы, скользнула рукой по столу и бесшумно поставила на него третью глиняную чашку. Она была сейчас между Полиной и Ренато, как часовой на посту, разделяя своим молчаливым присутствием поле напряжения.

— Садись, Полина, — её голос прозвучал так же ровно, как если бы в дверях появился кот, а не женщина на грани обморока. — Чай остывает, — и это простое, бытовое предложение повисло в воздухе спасательным кругом. Оно не требовало ответа на главный вопрос — «что ты здесь делаешь?» — а предлагало решение для дрожащих рук и потерянного взгляда. Оно напоминало им обоим, что даже когда рушится вселенная, можно просто сесть и выпить чаю.

Полина сделала неуверенный шаг вперёд, затем ещё один, машинально подчиняясь тому спокойному авторитету, что исходил от Амаи. Она опустилась на скамью напротив Ренато, и впервые их взгляды встретились без барьеров: растерянность к растерянности, боль к боли. Воздух сгустился, наполняясь всем несказанным, что висело между ними. Ренато видел, как вздрагивают её пальцы, и ему нестерпимо захотелось коснуться их, но его собственная рука лежала на столе неподвижно, как прикованная.

— Я… — начала Полина, но слова застряли в горле, полном слёз, которые она не позволяла себе пролить. Амая в это время спокойно разливала чай по чашкам. Звук льющейся жидкости, очень тёплый, уютный, домашний — был единственным щитом против оглушительной тишины, в которой отчётливо слышалось биение двух сердец, запутавшихся в одной и той же мелодии страха и желания. — Я не знала, — прошептала Полина, глядя на пар, поднимающийся из чашки. — Я бы не приехала…

Ренато смотрел на неё, осознавая простую и оглушительную истину: их встреча здесь — не случайность. Это была точка, где сошлись две параллельные линии отчаяния.

— А я рад, — тихо сказал он. Полина тут же подняла на него глаза, и в её взгляде читался немой вопрос. — Я рад, что ты здесь, — повторил он. — Потому что если бы тебя здесь не было, это значило бы, что только я один сошёл с ума. А так… Так мы просто сошли с ума в одном направлении.

Амая отодвинула свою чашку, и лёгкий скрип прозвучал как точка в этом странном признании. Взгляд скользнул от одного к другому, и в её прозрачных глазах на мгновение отразилось нечто похожее на удовлетворение художника, видящего, как два чистых цвета наконец-то смешались в нужный оттенок. Она встала и, взяв чайник, отошла к плите, потом вышла из кухни давая им пространство для откровенного разговора.

Тишину нарушил Ренато. Он не смотрел на Полину, а водил пальцем по краю глиняной чашки.

— Твой портрет готов, — сказал он, и слова прозвучали как вызов.

— Я не просила тебя его писать, — вздрогнув, ответила Полина, будто он дотронулся до открытой раны.

— Я не спрашивал разрешения, — парировал Ренато. — Так же, как и ты не спрашивала, можно ли прийти ко