Истинная декана. Дочь врага. Академия Лоренхейта - Алена Шашкова

чашку и кусаю щеку. Самое правильное — рассказать ему. Потому что страдают фамильяры, а сама я точно не смогу ничего сделать, только смотреть, как Флофф их лечит. А что, если однажды раны будут такие, что фамильяр вернется в эфир? Тогда студентка останется без фамильяра, а, значит, будет иметь проблемы с магией.

Я-то знаю, каково это. И даже если она по глупости сама к этому пришла, это все равно очень печально.

Нервно переплетаю пальцы, облизываю губы и набираю воздух в грудь. Но как только я пытаюсь рассказать, вытолкнуть из себя хоть слово, горло болезненно сжимает, а изо рта вырывается лишь сиплый стон.

Глава 31

Кажется, что я плыву в черном, густом киселе. Любое движение, даже вздох, кажется неимоверно тяжелым, как будто меня окутывает связывающее плетение. И в тот же момент к горлу подкатывает ужас, подгоняемый воспоминаниями.

Тьма-слабость-новый отцовский эксперимент. Каждый раз после этого он подводил меня к зеркалу и показывал, насколько я стала “лучше”. Тошнит.

Ужас.

Отчаяние.

Задыхаюсь.

“Дыши! Не думай сдаваться!” — пробивается сквозь гулкую пелену знакомый до тепла в солнечном сплетении голос, требовательный и полный беспокойства.

Он как будто пытается прорваться сквозь плотный слой тьмы, но, так же как я, тонет в нем. Только он-то остается где-то на поверхности, а меня словно утягивает все глубже.

Чувствую, как магия тонкой струйкой вытекает из тела. Надо же, я действительно научилась чувствовать потоки своей силы.

“Какого Ярхаша?! Что ты сделал?” — еще один голос, от которого становится чуть светлее. В нем все та же тревога, а еще возмущение. Только я почему-то уверена, что это возмущение направлено не на меня.

Мне хочется тянуться к этим голосам, как будто это было самое лучшее, что со мной случилось в жизни. И уже за то, что оно было я благодарна.

Я бы даже, наверное, улыбнулась, если бы могла хотя бы вздохнуть. Но от нехватки воздуха и темнота начинает расплываться цветными кругами, голоса превращаются в гул, а я перестаю вообще что-либо ощущать.

— Я постаралась стабилизировать потоки с помощью пары связующих артефактов, — произносит женский голос где-то на границе моего сознания. — Но любое серьезное волнение может…

— Знаю, — перебивает низкий голос, в котором сквозит боль, смешанная с яростью.

Почему-то это вызывает тревогу. Появляется ощущение, что это я делаю больно человеку. А я не хочу, но не могу ничего изменить. Попытка открыть глаза или что-то сказать растекается по телу жидким огнем, заставляющим полыхать изнутри все те “улучшения”, что вживлял в меня отец.

— Тогда постарайся… Нет, Кассандра! — испуг в голосе женщины удивляет, но конец фразы сгорает все в том же жжении.

Дневной свет режет по глазам своей чистотой и яркостью после всей тьмы, в которой я успела побывать. Но именно это позволяет расслабиться и помогает успокоиться: отец будил меня всегда в полумраке, зная, что так просыпаться легче. Значит, я не вернулась в свой личный ад.

Все, что произошло медленно, маленькими кусочками мозаики собирается в памяти. Бои фамильяров, разговор с Ругро, мятное печенье и невозможность вдохнуть.

Шорох справа заставляет меня вздрогнуть и перевести туда взгляд.

— Вы… — вырывается хриплым стоном из горла.

Во рту пересохло, даже вязкую слюну сглотнуть тяжело.

— Кассандра, — выдох, полный облегчения с одной стороны и волнения — с другой.

Ругро одним слитным движением оказывается рядом, помогает мне приподняться и подает стакан с водой.

Кажется, я вкуснее ничего и никогда не пила! Сладость чистой прохладной воды растекается по языку, словно подпитывая меня. Чувствую себя сейчас как лист, все прожилки которого наполняются влагой и помогают принять упругую форму.

Когда я, наконец, отрываюсь от стакана, Ругро забирает его и подкладывает мне под спину подушку так, чтобы я могла находиться в полусидячем состоянии. Он делает это не спеша, аккуратно, придерживая меня, словно хрупкий и очень дорогой сосуд. Но при этом находится так близко, что я ощущаю его терпкий аромат. И… рада этому.

Ругро отстраняется и отходит к открытому окну, поворачиваясь ко мне спиной, словно ему сложно на меня смотреть. Но я успеваю заметить следы недосыпа в виде темных кругов под глазами, из-за которых взгляд Ругро кажется потусторонне-черным, и заметную щетину, которая подчеркивает полосу шрама на щеке.

— Сколько? — задаю вопрос я, глядя на напряженную спину своего куратора, обтянутую тонкой шелковой тканью черной рубашки.

— Пять дней, — произносит Ругро, повергая меня в шок.

Ярхаш, а ведь я так и не рассказала ему, что…

— Молчи! — резко оборачивается он, будто прочитав мои мысли.

В его глазах привычная жесткость, будто и не было того разговора в библиотеке и чая с печеньками. Будто он не извинялся и не рассказывал, что любит мятный чай. Будто то, что я в тот момент тогда чувствовала — лишь моя иллюзия или сон, который подкинула темнота.

— Но…

— Кассандра, — сквозь строгость пробиваются нотки беспокойства. — Мы не смогли понять, что за плетение или заклятье на тебе, поэтому не смогли его убрать. Еще одна попытка сказать то, что ты хотела мне тогда рассказать, может убить тебя, поэтому молчи.

Закусываю губу, ловя на себе темный взгляд Ругро. Его кулаки сжимаются до побелевших костяшек. Куратор прикрывает глаза и прижимает веки пальцами, словно пытаясь прогнать усталость.

— Может, я попробую написать?

— Нет, — отрубает он. — Мы не будем рисковать. В академию вызваны ищейки, они займутся этим. А теперь отдыхай.

Ругро кидает на меня еще один взгляд, в котором я чувствую тяжесть, сочувствие и вину. Неужели ему так неприятно на меня смотреть? Дверь хлопает, но не закрывается плотно, а отскакивает, ударившись язычком замка.

В груди что-то с болью сжимается, а во рту становится кисло от обиды и сбывшихся страхов. Ругро снова стал букой, хотя мне так хотелось надеяться…

— Ну наконец-то, Кассандра, — восклицает Курт, входя в палату. — Как же ты нас всех напугала!

Она тут же оказывается рядом, на моей кровати и берет меня за руку. Я улыбаюсь ей, стараясь за этой улыбкой спрятать те чувства, которые Ругро оставил шлейфом после себя. Не уверена, что у меня получается, потому что Курт поджимает губы, глядя на меня, и наклоняет голову набок.

— Не обижайся на него, — вздыхает она. — Он… Я не могла его прогнать даже поспать и поесть.