До самой смерти - Миранда Лин

даже не потрудились остановить кровотечение. Я наблюдала со своего кресла, как мой муж-мерзавец замер, глядя в зал, будто красный свет прожектора приковал его к месту. Лицо Орина покрывали синяки, а из раны на бедре все еще сочилась кровь. И хотя он был одет в торжественный черный фрак со свежим цветком пиона, торчащим из нагрудного кармана, выглядел на редкость паршиво.

Мой взгляд устремился к рукам, которые так нежно мыли мои волосы, к губам, что шептали о его ненависти, к глазам, пристально глядевшим в мои. Орин Фабер – загадка. Убийца и обманщик. Он нарушил течение моей жизни. Может, он правда заслужил предстать перед адской гончей Смерти. Тем более если скрывал силу Жизни и позволял этому миру страдать. Но я не чувствовала, что он моя противоположность. Он не приносил баланс. Одни только неприятности.

Маэстро махнул в сторону, и добрый старик, который проводил меня к месту, с трудом поднялся на сцену с виолончелью, что превосходила его размером и, скорее всего, весом. Он бросил взгляд на девочку в клетке и слегка покачал головой, но она отвернулась, чуть не выронив леденец, и ее крошечное личико исказилось от ужаса. Она открыла дверцу клетки и выскочила, и этого никто будто бы не заметил. Словно она бестелесный дух.

– Прошу, – обратился Маэстро к Орину. – Сыграй для своих слушателей.

Орин не возразил, не вздрогнул и даже не нахмурился. Он красивым жестом откинул фалды фрака и устроился перед инструментом. Старик поклонился ему и поспешил уйти со сцены. Мир померк, едва первый призрачный аккорд пронзил тишину театра. Магия «Предела страданий» запульсировала, приводя толпу в восторг, а Орин наклонился к виолончели, закрыл глаза и почтил мир изысканной томительной мелодией. Его руки двигались так, словно у него не шла кровь, а боль не искажала выражение великолепного лица. Он окутывал театр своей музыкой, отдаваясь каждой ноте. Он был артистом. Но в этот миг еще и богом. Преодолевшим время. Приведшим всех нас туда, где никто не заслуживал быть. Песней. Стенаниями.

На глаза навернулись слезы, и я не могла их смахнуть. Не могла пошевелиться. Чувствовала лишь, как наша связь отдается пульсацией на запястье, подсказывая, что, невзирая на прошлое, этот мужчина – мой. Пускай всего на несколько драгоценных мгновений, пока не вернется реальность. Он настоящее бедствие. Но и я тоже.

Сидевшая рядом женщина схватила меня за руку. Я вздрогнула, и наложенные Орином чары рассеялись. И только тогда я увидела огромные рубиновые глаза. Только тогда вспомнила обещание Дрекселя.

Сердце подскочило к горлу, едва меня вновь сковала магия театра. Мне претила ее насильственная природа. Претило все в «Пределе страданий», но я не могла отвести взгляд, когда огромная черная адская гончая вышла из тени и направилась прямиком к Орину, вонзаясь мощными когтями в сцену.

Казалось, он настолько погрузился в свою музыку, что даже не подозревал, в какой опасности оказался. Но крик, раздавшийся за кулисами, вовремя вернул его в реальность. Орин успел откатиться в сторону и увидеть, как гончая Смерти крушит его драгоценную виолончель в щепки.

Во второй раз у Орина не получилось увернуться. Гончая вонзила когти ему в живот и разодрала кожу. Никто из присутствовавших не сможет забыть этот звук. И едва я подумала, что публика в ужасе потребует все прекратить, меня потрясли громкие аплодисменты и одобрительные возгласы.

Но этот жуткий звук внезапно заглушило низкое рычание зверя. На сцену вышли двое мужчин и пять женщин, среди которых была Алтея Уошберн. Они несли в руках по несколько золотых прутьев, и, лишь когда они приблизились – с ужасом на лицах, а Алтея вся в слезах, – я осознала, что именно они собирались сделать. Действуя сообща, они заключили Орина в подобие клетки, лишив возможности сбежать от гончей Смерти.

– Нет. – Слово шепотом сорвалось с моих губ, пусть я не хотела издавать ни звука.

Женщина в соседнем кресле повернулась ко мне. А едва поняла, кто сидит рядом, стала белее полотна. Меня она испугалась больше, чем зверя, призванного искалечить Орина.

Орин налетел спиной на прутья клетки, и зрители разразились недовольными возгласами, предвкушая зрелище. Он пригнулся и перекатился, уклоняясь от клацающей ядовитой пасти, но публика шумела все громче. Чувствуя, как сердце рвется из груди, я оглянулась через плечо в сторону выхода. Кто заметит, если я встану и уйду? Кто отвлечется от истязаний?

Я вновь посмотрела на Орина, который едва доставал зверю до холки и истекал кровью. Обратив покрытое синяками лицо к гончей, он сделал притворный выпад вправо, а сам бросился влево, как раз когда та кинулась вновь. Едва зверь опустил лапы на сцену, тени Смерти взметнулись облаком и окутали Орина.

Его крик стал для меня последней каплей. Я вскочила с места, наплевав на публику; ринулась в дальнюю часть театра, распахнула двери и спустилась по лестнице, как бы ядовитая магия ни силилась увлечь меня обратно.

Я почти добралась до выхода, осуществив тихий побег, как вдруг меня остановила артистка с разноцветными глазами – синим и зеленым. Помимо броской внешности, это была ее самая примечательная особенность. Пэйша, так ее звали.

– Куда-то собралась, Дева?

– Свали, пока не убила на месте.

Я не видела маленькую девочку, пока та не вышла из-за спины артистки, крепко держа ее за руку.

– Она же несерьезно, правда, Пэйша?

Убийственная улыбка Пэйши резко контрастировала с кружевным корсетом, украшенным перьями, которые подчеркивали изящество длинных загорелых ног.

– По-моему, серьезно.

– Предельно. – Я нахмурилась, достала нож и приставила к горлу артистки. Та не успела даже моргнуть. – Повторять не стану.

Пэйша отступила, пальцем отодвинув клинок.

– Мать Орина вряд ли оценит, что ее нож прижали к моему горлу.

– Послушать тебя, так меня это должно волновать.

Она предприняла слабую попытку отобрать нож. Девочка громко ахнула, когда в три коротких шага я прижала Пэйшу спиной к стене.

– Правило первое, мерзавка. Никогда не пытайся отнять нож у Девы Смерти.

Пэйша прищурила жуткие глаза и вскипела:

– Маэстро вызвал тебя, убийца королей.

– Маэстро может поцеловать мой дерзкий зад. – Я так и оставила ее у лестницы, а сама пошла прочь из театра.

Преподнесла ей подарок.

18

Когда я вернулась в дом Синдиката по собственной воле, он уже не казался таким устрашающим. В свете луны его пестрые этажи словно бы лучше сочетались. Стройный силуэт матери Орина был виден от границы леса. Она потягивала напиток, глядя в никуда.

Я шла к дому, не скрываясь, сняв капюшон и спустив маску