Люблю тебя ненавидеть - Ники Сью

Мы переглянулись, и сердце мое забилось чаще. Взгляд у Тима изменился, будто прослойка льда в нем резко дала трещину. Притом настолько огромную, что барьер между нами в любой момент мог разрушиться.

– То есть… – он провел рукой по коротким темным волосам. – И давно?

– Ну… – я сжала учебник в пальцах, ощутив, как от волнения по подушечкам словно прошла волна вибрации.

Склонив голову, я вспомнила шкаф в нашей старой квартире. Его двери скрипели. Когда я дернула одну из них, она как раз издала ужасный звук, и я оглянулась. Быстро забралась внутри, вжимаясь в стенку. Выставила вперед вещи, что висели на вешалке, и, подтянув к себе ноги, попросила всевышнего сделать меня невидимой. Но… у Господа на меня были другие планы.

Воспоминания оборвались, когда я почувствовала, как на мою голову легла мужская ладонь. Медленно повернувшись, я обомлела, столкнувшись взглядом с Тимом. Он выглядел озадаченным, словно не до конца понимал сам себя и того, что делал.

– Оказывается, все сложнее, чем я думал. – Усмехнулся он, поднимаясь с дивана.

– Лет восемь или семь назад, – зачем-то призналась я. – Отсчет не веду. Мы не общаемся. Она бросила меня, а отец… его посадили в тюрьму.

Тим не оглянулся на мои слова и двинулся в сторону лифта. Нажал на кнопку, и та загорелась по контуру красными огоньками. Я не поднялась, продолжала сидеть, сжимая во влажных пальцах учебник. В коридоре никого не было, наверное, поэтому чистосердечное признание того, что я так упорно скрывала и прятала, продолжало вырываться.

На самом деле, я всей душой не хотела, чтобы кто-то узнал мое прошлое. Оно жгло изнутри не хуже раскалённого куска железа, которым оставляют отметины на теле. Я мечтала зарыть его так глубоко, чтобы ни одна живая душа не докопалась до моего ящика Пандоры. Но рядом с Тимофеем… что-то во мне трещало и ломалось, словно ржавые шестерёнки в старом механизме, винтик за винтиком, обнажая правду, которую я так отчаянно прятала.

– Отец попал в тюрьму. – Казалось, слова вырвались наружу.

Макаров еще раз нажал на кнопку лифта с каким-то отчаянным, почти судорожным рвением. Я не заметила этого движения, хотя оно выглядело нервным. Будто Тим не желал слышать моего рассказала, в который я упорно посвящала его.

– И я ужасный ребенок, но жаль, что отец не сдох там, – чуть тише добавила финал своей истории.

Тимофей все также стоял спиной, но когда я привстала, заметила, как на его скулах забегали желваки, словно он изо всех сил сдерживал бурю, что разразилась в его душе.

– Ты… осуждаешь меня? – спросила я, осторожно взглянув в его лицо.

– Нет, – холодно отозвался он. Воздух вокруг нас казалось, затрещал от напряжения.

– Понятно.

Створки лифта с ленивым скрипом разошлись, приглашая войти. Я ступила первой, в момент, оказавшись напротив Тимофея. Он почему-то не входил. Мы стояли напротив друг друга, только по разные стороны.

– Тим, ты… не заходишь?

Он медленно вытащил из кармана зажигалку – чёрную, с выгравированным узором, который я не могла разглядеть. Его длинные пальцы небрежно щёлкнули колпачком, и этот резкий звук эхом отозвался в пустом коридоре. На губах Тима заиграла ухмылка – не добрая, не тёплая, а хищная, как у волка, который знает, что добыча уже в его власти. Огонёк зажигалки вспыхнул, осветив идеальное лицо Тимофея, и тут же погас, оставив в воздухе едва уловимый запах бензина.

– Ломаешь мои планы, принцесса, – произнёс он низким голосом, с хрипотцой. В его взгляде читалось что-то опасное, заставляющее меня чувствовать себя маленькой и уязвимой.

– Что? – я растерялась, пытаясь понять, что он имеет в виду. – Я думала, мы вместе поедем…

– Нам всегда было не по пути, – сказал Тим, как отрезал. – А ты все испортила.

Макаров неожиданно развернулся и направился в сторону лестничной клетки, оставляя меня одну. Но казалось, не только в этом лифте, а вообще одну.

Глава 28

С того странного разговора прошло несколько дней, мы с Тимофеем почти перестали разговаривать. Он будто возвел стену между нами, решив, что так ему будет проще. А я… я молча тосковала даже по тем мелочам, что позволяли нам быть ближе. Например, банальное “доброе утро” или “добрых снов”. Ничего важного в этих словах не было, но теперь, когда и их у меня забрали, я поняла, как много они значили.

Макаров не здоровался со мной, он лишь сухо спрашивал: “поехали” или “во сколько пары заканчиваются”, на этом все.

Когда в субботу Тим не пришел ночевать, я поняла – пора покинуть его квартиру. Я что-то сделала не так, чем теперь напрягала его. Возможно, своим присутствием, возможно, чем-то еще. Мне хотелось подойти и спросить об этом с глазу на глаз, но Макаров всем своим видом показывал, что говорить со мной не готов.

Утром в воскресенье я собирала вещи, чтобы вернуться к бабке. Каждая вещь, которую я укладывала в сумку, казалась тяжелее, чем была на самом деле — будто я складывала не одежду, а свои собственные надежды, которые так и не оправдались. Глупая… какая же я глупая. А ведь Маринка говорила, беги от него. Не отдавай ему свое сердце. А я… пообещала, что у нас будет будущее.

Когда входная дверь внезапно хлопнула, я вышла из комнаты и увидела Тима в коридоре — бледного, с темными кругами под глазами, словно он не спал несколько дней. Его куртка была мятая, волосы растрепаны, а взгляд рассеянный, будто он не здесь, а где-то далеко.

— Тим? — тихо позвала я, но он лишь мельком взглянул на меня и, не сказав ни слова, прошел в гостиную. Я последовала за ним, чувствуя, как сердце сжимается от тревоги. Он рухнул на диван, даже не сняв обувь, и в тот же момент, кажется, отключился. Его грудь медленно вздымалась, но лицо было таким изможденным, что я едва узнала его.

Подойдя ближе, я осторожно взглянула на Макарова. Он же… не болен? Где он вообще был?

— Тимофей, — снова позвала я, и, не услышав в ответ ничего, зачем-то наклонилась и едва ощутимо коснулась губами его лба. Кожа была горячей, почти обжигающей.

— Господи, Тим, что с тобой? — прошептала я, но он не ответил,