Наблюдай за мной - Тахира Мафи

С Джеймсом я не знаю, как справиться.

Я не понимаю, что с ним не так. Я устала пытаться понять его. Он сбивает меня с толку на каждом шагу, награждая терпением и добротой, когда он должен был бы определить меня в тюремную камеру и назначить жестокий допрос. Я не практиковалась в такой тонкой войне. Он манипулирует мной с помощью изощрённых ментальных нарушений, и последствия тревожат. Я начинаю делать позитивные ассоциации с его именем, с видом его лица. Когда я думаю о нем, я совсем не чувствую страха.

Это злит меня.

Я понимаю, что сжала кулаки, только когда они начинают болеть. Я смотрю на свои руки, выдыхая, разжимаю их. Я дышу слишком тяжело. Эмоции нарастают внутри меня непрошено; мои самые тихие мысли начинают разматываться. Я чувствую, как это растёт, это отчаянное желание наконец занимать больше, чем маленький уголок собственного разума. Годами я душила себя в тишине, и теперь спирали мыслей разматываются вокруг моего горла, опасность запретных слов и чувств поднимается внутри меня, как крик —

Я всегда ненавидела Восстановление.

Я цепенею даже от этой мысли, готовясь к знакомой запинке сердца, сжатию груди. Я прижимаю руки к твёрдому полу, инстинктивно выискивая что-то. Паранойя набухает и отступает во мне, питаемая страхом, истощаемая логикой. Они бы не рискнули наблюдать за мной здесь, говорю я себе. Никогда раньше Восстановлению не удавалось доставить наёмника с Ковчега в самое ядро Новой Республики; они не рискнули бы моим раскрытием во время этой беспрецедентной миссии. Мой взгляд скачет по простому, промышленному душу, выискивая в паре знакомые вспышки синего света. Я напоминаю себе, что я далеко от дома; что я одна.

Моё сердце не замедляется.

Я напоминаю себе, что я тоже ненавижу повстанцев — и это более приемлемое направление моих мыслей успокаивает меня.

Я делаю глубокий, успокаивающий вдох, пробуя воду на вкус.

Правда в том, что я ненавижу всех одинаково.

Основатели Новой Республики ответственны за тысячи смертей и неописуемое насилие, однако они всегда быстры, чтобы осудить Восстановление, утверждая моральное превосходство. Они обещают фантазии неустойчивых свобод населению, даже подвергая его бедствиям голода, анархии, невежества, конфликтов и кровопролития — и климату, не подлежащему восстановлению. Они бросают вызов прорывам науки и современных технологий. Они настаивают, что самоуправляемый хаос предпочтительнее регулируемого мирового порядка.

Восстановление — это железная, аморальная авторитарная система, но Новая Республика хуже, чем наивна, и по этой причине одной они никогда не победят.

Меня всё ещё поражает, что мой отец присягнул на верность обречённой на провал революции и тем самым приговорил остальную свою семью к участи хуже смерти. Я всегда хотела отомстить повстанцам, ответственным за разрушение моей жизни и переворот в мире — даже когда я находила действия собственного режима более чем отвратительными. Я встала на сторону того, что считала меньшим из двух зол, веря, что ни одному правительству нельзя доверять.

И всё же —

Я провожу пальцем по конденсату на кафельной стене, дивясь тому, что только что подумала ужасные, изменнические мысли о Восстановлении, и в следующем месяце меня никто не будет допрашивать, чтобы это выяснить.

Из моего тела вырывается звук, похожий на смех.

Я проверяю мышцы своего лица, провожу языком по зубам, касаюсь подушечкой пальца мягкости своих губ. Вода стекает ручейками по нагретой коже, огибая впадины и изгибы моего тела.

Пока я здесь, по крайней мере, я принадлежу себе.

— Сейчас я отключаю воду, — кричит медсестра. Она всё это время ждала прямо за дверью душа. — Я буду здесь с полотенцем.

Слишком скоро всё кончено. Грохот, пар.

Тишина.

Жар сделал меня ярко-красной, и я смотрю на себя в следующие моменты, ровное кап-кап барабанит по кафелю под ногами. Я поднимаюсь с пола, моя кожа отпечатана узором оконного стекла на плитке. Моя голова парит. Мой желудок кричит.

Медсестра, как и обещала, ждёт меня.

Она не отводит глаз; на самом деле, она смотрит на меня с ног до головы, словно определяя, что я безоружна. Я хватаю полотенце и заворачиваюсь в него, и когда я наконец выхожу из душа в холодную, бетонную ванную комнату камеры содержания, мои горячие ступни, кажется, сжимаются от ледяного пола. Холод пробегает по телу, и я закутываюсь в полотенце плотнее, волосы капают. Я смотрю на медсестру.

Она высокая и средних лет; тёмная кожа, тёмные глаза; её лицо угловатое и интересное. Я напоминаю себе, что у людей в Новой Республике всё ещё есть сверхъестественные способности. Даже непритязательная медсестра может обладать скрытой силой, способной убить меня одним движением.

Словно чувствуя мою оценку, она поднимает бровь. Затем она пристально смотрит в сторону от меня, и я следую её взгляду в угол, где аккуратная стопка сложенной одежды лежит на маленькой, немаркированной коробке.

— Это для тебя, — говорит она, снова наблюдая за мной. — Одевайся. Тебя переводят через десять минут.

— Переводят? — Эта информация оживляет меня.

Беспокоит меня.

Часть времени в душе я пыталась набросать варианты побега; я знала, что в конце концов меня переведут в надлежащую, высокозащищённую тюремную камеру, но надеялась получить время, чтобы осмотреть помещение, составить карту в уме. — Перевести куда?

— В реабилитационный центр.

Я тянусь к стопке одежды, когда она говорит это, и замираю. Я медленно поворачиваюсь, чтобы посмотреть на медсестру, мои инстинкты обостряются в предупреждении. Реабилитационный центр — всегда кодовое слово для чего-то худшего: лечебница; лаборатория; место для экспериментов и вскрытий.

— Понятно, — говорю я, размораживаясь, собирая одежду в охапку. Материал мягкий на ощупь, и я не могу не провести рукой по ткани, мои глаза расфокусировываются, пока шестерёнки в голове переключаются.

Мой инцидент с Джеймсом, должно быть, был хуже, чем я боялась. Побег из лаборатории — или лечебницы — потребует совершенно другого плана. Особенно если они собираются меня наркотизировать.

Тем не менее, в некотором смысле, это облегчение.

Пытки — не идеал, но по крайней мере это знакомо. Я могу справиться с болью. Кроме того, у повстанцев слабая воля; они даже не верят в определённые методы наказания. Мой разум теперь работает быстро, проигрывая сценарии, пока я одеваюсь. Я почти не замечаю, что одежда хорошо сшита, пока она не прилегает к телу: мягкий голубой свитер и джинсы, которые почти впору.

Это не одежда заключённого.

Я бросаю взгляд на медсестру, которая не предлагает объяснений. Она лишь скрещивает руки, когда я подхожу к умывальнику. Я чищу зубы предоставленными принадлежностями, затем расчёсываю волосы, завязывая их назад,