Опозоренная невеста лорда-дракона - Рута Даниярова

Он жалок и отвратителен в своей трусости, перемешанной с ложью.

Дракон отходит от Илиаса и разглядывает Илиаса, как мерзкое насекомое.

— За красивой оболочкой — прелюбодеяние, алчность и трусость. Ложь, что ты сейчас посеял здесь, пытаясь опозорить влюбленную в тебя женщину и выгородить себя, отвратительна мне. Ты думал, что затеряешься и будешь безбедно жить в свое удовольствие, а та, кого ты обманул, расплатится за твое преступление своей жизнью?

— Пощадите, милорд...

Илиас весь трясется от страха. Я вижу, как его лицо сереет от ужаса.

Лорд Эмберт произносит:

— Так дорожишь своей жалкой жизнью? Умоляешь, торгуешься… — Что же, возможно, я смогу оставить тебя в живых, и ты начнешь наконец новую жизнь, о которой мечтал, — задумчиво произносит дракон, и в глазах Илиаса вспыхивает безумная надежда.

— Но в этой новой жизни, Илиас, тебе не понадобится рука, которой ты украл. И язык, которым ты лгал. И член, которому было мало одной женщины. Поверь, ты запомнишь мой урок до конца своих дней...

Эмберт встает, берет меня за руку и направляется к выходу. Я чувствую, что он горячий, что каждый шаг дракону дается с огромным трудом.

Илиас жутко воет. Сырой воздух темницы наполняется кислым отвратительным запахом мочи.

— Впрочем, ты еще можешь умереть, как мужчина, прямо сегодня, сохранив все свои части тела, — обращается к нему лорд Эмберт. — Утром придет палач, и тогда скажешь ему о своем решении. Я даю тебе ночь, чтобы ты помолился своим богам.

— Лили! — кричит вслед Илиас. — Попроси милорда, я знаю, ты сможешь…

Как же мне нравилось раньше, когда он так называл меня! У Илиаса это получалось по-особому ласково.

Я заставляю себя идти на негнущихся ногах вслед за мужем, а на пороге темницы оборачиваюсь:

— Прощай, Илиас.

Железная дверь с лязгом затворяется, оставляя за собой вопли пленника.

24

Эйгарт

Меня мутит. От запаха плесени, въевшейся в сырые камни темницы, от отвращения к этому слизняку Илиасу, а еще — от собственной слабости, которая скручивает желудок холодными спазмами. Лекарь Морис разахался, когда я, пошатываясь, встал утром с постели, узнав от кузенов, кого они приволокли в мой замок.

— Милорд, вам еще нужно лежать! Ваш организм не очистился от яда! — целитель суетливо протянул чашу с горьким укрепляющим отваром, умоляя не торопиться.

Но ревность к сопернику и ненависть моего зверя давали силы, которых не было в лекарских снадобьях. Дракон рвался к истинной, чувствуя ее близость. Он словно вливал вместо крови расплавленный янтарный огонь в мои вены, и это пламя заглушиложгучую боль в теле, заставлял мышцы повиноваться.

Близость Лилианы запустила и ускорила процесс моей регенерации.

Еще вчера я злился на Торгена, осмелившегося привезти ее из монастыря, но брат оказался прав: одно ее присутствие заставило дракона вступить в яростную схватку с ядом диргов.

Смутные воспоминания о прошедшей ночи обжигают сознание: Лилиана в моих объятиях, хрупкость ее плеч под прозрачной тонкой сорочкой, тепло нежного женского тела. Запах жасмина, от которого мой яростный зверь сходит с ума, желая присвоить истинную, заклеймить ее собой, своим дыханием, своей сутью.

Но ее страх и слезы остановилт меня. Не хочу, чтобы она боялась и ненавидела меня за боль. Хочу, чтобы сама желала близости, стонала подо мной, выкрикивая мое имя… А потом я отключился, но даже во сне ощущал ее присутствие. Впервые за долгие месяцы спал без боли, окутанный облаком ее легкого аромата.

Допрос Илиаса был коротким и грязным. Жалкий племянник торговца, размазывая слезы по лицу, тут же признался, что между ним и Лилианой не было близости. Это лишь на миг смягчило гнев дракона, утолив его самое примитивное желание — обладание. Но когда этот слизняк начал лгать, марая грязью мою истинную, описывая ее страсть и навязчивость, мне захотелось разорвать его гнилую глотку. Одним движением вырвать язык, чтобы он захлебнулся собственной кровью и ложью.

Признаться, Лилиана удивила меня. Я ожидал, что она начнет оправдываться или униженно умолять пощадить этого червя, но она лишь сказала, что не хотела выходить за меня, что стремилась сама решать свою судьбу.

В ее глазах не было ни страха, ни подобострастия…Вспомнил, как Лилиана умоляла меня помочь ее служанке.

да, она не их тех, кто будет валяться в ногах, умоляя о пощаде. И мне нравится в ней гордость.

Мне все равно, что выберет для себя жалкий лжец и трус — смерть или увечье. Но почему-то я уверен: он слишком хочет жить, чтобы выбрать честь.

Когда я вышел из темницы, в глазах потемнело, в висках застучало. Все же я еще слишком слаб, и допрос Илиаса отнял последние силы.

Прихожу в себя уже на своей постели. Рядом — обеспокоенные лица Гая, Торгена и Ройса. Мои самые близкие родичи, кровь от крови. Только им я могу доверять, как самому себе. Когда они женятся, то получат землю от меня, чтобы построить дом и пустить корни…

— Тебе не стоило спускаться туда, Эйгар, — говорит Ройс. — Ты едва держишься на ногах.

— Мы бы приволокли его к тебе, — вторит Гай, сжимая кулаки.

Морщусь от одной этой мысли.

— Не хотел, чтобы эта мразь появилась в моей спальне. Иначе пришлось бы потом сжечь ее дотла, чтобы очиститься от запаха падали.

— А что с браслетом? — спрашивает Торген.

Он еще не знает, что родовой браслет уничтожен. Кузены смогли разыскать лишь ювелира, к которому обратился Илиас. Тот, бледнея, рассказал им, что с огромным трудом извлек рубин, а золото, оправу, в которой веками копилась сила нашего рода, — расплавил и отдал Илиасу. Рубин купил проезжий вельможа, но когда братья нашли его постоялый двор, то узнали, что гостя убили и ограбили по дороге. Судьба фамильного рубина, сердца нашей семьи, так и осталась неизвестной.

— Мне придется отправиться в Храм, когда стану сильнее, — отвечаю я, чувствуя, как тяжелеют веки. — Попросить совета у храмовников. Узнать, можно ли восстановить утраченное.

— Что, неужели ты простишь ее, Эйгар? — зло цедит Гай, и от вспыхнувшего гнева на его скулах проступают красноватые чешуйки. — После того, как она опозорила тебя? Нас всех? Ее бегство с этим червем — плевок в лицо всему нашему роду!

— Это не твое дело, брат, — обрывает его Ройс, становясь стеной между нами.

— Это буду решать я сам,