Знатный казус, или ДРАКОценная моя - Елена Амеличева

— Вот и чудно, — кивнул с улыбкой. — А теперь пойдем завтракать. Кушай плотно, чтобы были силы на извинения.

— На унижение, — шагая рядом, бросила сестра.

— В том, чтобы признать свою неправоту и принести извинения, нет ничего стыдного, — возразил, открыв дверь в столовую. — Это говорит об уме, силе духа и добром сердце того, кто просит прощения. Запомни, тебе пригодится, с твоим нравом так точно, и множество раз.

Мы зашли в столовую и застыли, как две статуи — глядя на торчащую из вазы посреди накрытого стола задницу енота!

— Вот такое доброе утро, — пробормотал я, рассматривая забавную композицию. — Мы сменили дизайнера интерьеров? — усмехнулся и тут же одернул Луизу, которая, коварно улыбаясь, направилась к еноту с цветком в руке, — даже не думай!

— А что? — пожала плечиками. — Раз это ваза, значит, нужно воткнуть туда цветок.

— Ты с Эффи намеревалась помириться, — напомнил с укоризной. — И как это тебе поможет получить ее прощение?

— Ладно, не буду, — сестра вздохнула разочарованно и отложила розу.

— Чуня, ты как там оказался? — постучав по вазе, спросил бедолагу.

— Вытащите! — глухо донеслось оттуда.

Ваза заходила ходуном.

— Попробуем, — я уцепился за хулигана и потянул, но не тут-то было, пушистая тушка не хотела вылезать категорически.

— Давай вместе попробуем, — снизошла сестра и обхватила меня за талию. — Тяни!

Я и тянул, со всей силы, пока из вазы не послышался жалобный «ой-ёй-ааай».

— Застрял, — констатировал со смешком.

— А мы тут, тут! — в столовую вбежали тройняшки-мальчишки. — Ща как поможем!

— А мы подержим вазу! — поддержали их тройняшки-девочки, присоединившись к новому веселому развлечению.

— Вот теперь я всерьез опасаюсь за успех операции, — пробормотал, глядя на озорников.

— Тянем-потянем! — выстроившись в шеренгу, мы продолжили извлекать пушистую репку.

Эффект был тем же. А потом, стоило дернуть посильнее, как енот все-таки вылетел из вазы. Я и сам не устоял на ногах, рухнув на спину, пороняв остальных, как кегли. В итоге все мы разлеглись на полу, тяжело дыша и хохоча. А сверху мне на грудь в качестве жирной точки веселого мероприятия приземлился Чуня.

— Я смотрю, мне надо всерьез переживать за енота, — раздался голос Эффи, вошедшей в столовую. — Вы теперь уже в обнимку на полу устроились?

Глава 41

Правда о кулоне

— Мы с Чуней так прикипели друг к другу, что не расстаемся ни на миг, — рассмеявшись, сообщил я, глядя на Эффи снизу вверх — она при любом ракурсе прекрасна!

— Мне начинать переживать? — в ее глазах заискрился смех.

— Если боишься, что жених променяет тебя на енота, то да, — кивнул с серьезным видом.

— Вот стану леди Тэррара, сама будешь виновата! — поддержал его пушистый нахаленок.

— Веник возьму! — пригрозила она.

— Леди нельзя веником, — донеслось в ответ.

Кряхтя, он начал слезать с меня, когтистыми лапами покалывая грудь через рубашку.

— Пойдемте завтракать, — сам тоже встал. — А потом у меня будет для тебя сюрприз, Эффи, — притянул невесту к себе.

— Это какой же? — улыбнулась так, что все внутри скрутило желанием.

Утащил бы опять в спальню, готов целоваться часами!

— Скоро узнаешь, — довольно улыбнулся. — А теперь Луиза хотела тебе кое-что сказать, — многозначительно посмотрел на помрачневшую сестру. — Ну?

— Эффи, прости меня, пожалуйста, — пробормотала та, покраснев. — Я не должна была такое устраивать с твоим бальным платьем. Мне очень жаль. Обещаю, что больше не буду. Простишь?

— Прощаю, — моя истинная улыбнулась.

— Спасибо, — сестра недоверчиво на нее посмотрела.

Видимо, ожидала, что девушка будет вредничать и мстить.

— Мне, правда, не стоило такое делать, — Луиза просияла ответной улыбкой и направилась в столовую.

— Чем ты ей пригрозил, признавайся? — прошептала Эффи, глядя ей вслед.

— Пусть останется секретом, — ухмыльнулся. — Но в следующий раз сразу рассказывай мне, хорошо?

— Подумаю, — уклонилась рыжая бестия и ухватила под локоток. — Идем кушать, я проголодалась.

— Да, от поцелуев просыпается аппетит, — не удержавшись, вскользь бросил со смешком и с удовольствием заметил, как покраснели ее щечки и ушки. — Да такой сильный, ужас!

Эффи

— Бабуля, нам надо поговорить, — твердо заявила я, после стука открыв дверь в комнату Георгины, где привычно пахло травами.

— О чем, милая? — бабушка, сидевшая за столом, заваленном пучками растений, посмотрела на меня. — Что-то случилось? — она отложила в сторону ступку, в которой что-то измельчала.

— Да, — я подошла к шкатулке, достала из потайного отделения заветную половинку и положила перед ней. — Хочу знать правду о кулоне, — заявила ей в лицо. — Прямо сейчас, всю правду.

Между нами повисло молчание. Тягостное, колко нервирующее выдохами, оно расползлось по комнате, наполнив даже уголки. Я не сводила взгляда с лица бабули. Мне нужна правда. И я ее получу!

— Знала, что этот день придет, — наконец, нарушила молчание она, теребя пучок лаванды. — Давно ты в курсе? — пытливо глянула на меня.

— Какое это имеет значение?

— Наверное, никакого, — кивнула и отложила траву. — Садись, — указала на стул напротив. — Разговор будет долгим. Но сначала подумай, нужно ли оно тебе вообще. Порой правду лучше хранить в самом дальнем ящике и вообще не доставать ее оттуда.

— Я помню этот кулон, бабушка, — сказала, присев. — Он был на маме. И как бы ты меня не убеждала, я уверена, что это не сны и не выдумка моего воображения.

— Этого не может быть, Эффи, — удивленно покачала головой. — В тебе закрыли эти воспоминания, магией.

— Что? О чем ты?

— Видишь ли, это очень опасная штучка, — Георгина осторожно коснулась половинки кулона, отвела взгляд и уставилась в окно. — Она принадлежала твоему отцу и символизировала то, кто он есть.

— Но ты говорила, что это был обычный парень, которого повстречала моя мать. Они полюбили друг друга, но он уехал, а мама осталась беременной.

— Все было не так, — Георгина снова посмотрела на меня. — Их любовь была запретной, Эффи. Он не имел права заводить семью.

— Семью?

— Да, твои родители были женаты — тайно.

Ничего себе, какие семейные тайны вскрываются! Я едва усидела на стуле. Оказывается, в наших шкафах целые армии скелетов маршируют.

— И этот кулон твоего отца был разделен надвое — одну часть он оставил себе, другую отдал своей жене.

— Моей маме, — пробормотала, снова вспомнив картинку — смазанную, блеклую, которая иногда всплывала на поверхность из неведомых глубин, будто рыба, решившая глотнуть воздуха.

Я на руках у красивой, улыбающейся женщины. От нее пахнет чем-то вкусным. Она укачивает меня, поет тягучую нежную колыбельную. На пышной, мягко колышущейся груди лежит половинка того самого кулона.

— Она все-таки вспомнила, — голос раздался за спиной, и воспоминание мигом рассеялось, как вспугнутый морок.

Обернувшись резко, я никого не увидела. Почудилось?