Узоры прошлого - Наташа Айверс

Отец поднялся, медленно, по-хозяйски, как человек, принявший решение.

— Хорошо. Раз намерение серьёзное — смотреть надо, не со слов решать. Поедем, покажу, как у нас дело держится, а уж потом станем прикидывать, как вам своё поставить.

— Тимошку кличь, — бросил отец ключнице. — Пусть бричку подаёт.

Мы с Иваном поднялись. Я уже собиралась надеть душегрейку, но отец остановил лёгким жестом:

— Не торопись. Поели ли вы?

Он посмотрел пытливым взглядом в упор сперва на меня, потом на Ивана, как умеют делать только родители.

Я поклонилась слегка:

— Сыты, батюшка. Благодарю.

Иван так же коротко и почтительно поклонился, благодаря за заботу.

Отец кивнул — строго, но с отеческим теплом.

Минуты не прошло, как во дворе заскрипели колёса и зафыркали лошади. Бричка у отца была широкая, на рессорах поновее чем наши, с овчинным пологом. Кучер Тимошка, морщинистый, жилистый старичок, снял шапку и кивнул:

— Куда прикажете, Иван Алексеич?

— На фабрику, — коротко ответил отец.

Дорога лежала мимо рядов лавок и мастерских. Я украдкой наблюдала за отцом. Он сидел прямо, лицо сосредоточенное. Он не просто «едет показать» — он уже небось прикидывает, как наше дело начать. Ну и повезло же Катерине с таким отцом.

Бричка свернула к большим воротам из тёмного, просмолённого тёса. Сверху — тяжёлая скоба, в стене — калитка с железным окладом. Тимошка постучал два раза.

Калитка приоткрылась, выглянул приказчик — плечистый, с загрубевшими руками, в потертом кафтане поверх домотканой рубахи. Увидел отца и поклонился в пояс:

— С приездом, Иван Алексеич.

— Открывай, — коротко сказал отец.

Тот бросился отодвигать засов и открывать ворота.

Мы вошли во двор — широкий, утрамбованный, с двумя корпусами по бокам: один — ниже, длинный, с узкими окнами под самым потолком — прядильня, другой — выше и просторнее — ткацкая.

Изнутри пахнуло влажной пряжей, прелым деревом и уксусом. Работниц почти не было — лишь две молоденькие девушки мели пол.

Отец повернулся ко мне и Ивану:

— Ну вот, это наше дело: лён да холсты. Воскресенье нынче, людей мало: до обедни работать не положено, а после девки только порядок наводят. Потому и осмотреть всё можно как должно, не в сутолоке.

Внутри было полутемно, лишь узкие лучи солнца пробивались сверху и ложились полосами на пол и неподвижные ряды деревянных громадин, ткацких станков.

Я подошла ближе. В углу валялись клубы пряжи, кое-где — обрывки ткани. У дальнего станка висела люлька — видно, работница работала с дитём при себе. Рядом — деревянная бадья с тёмной, мутной водой.

Вслух я ничего не говорила, внимательно слушая объяснения отца и приказчика, но в голове уже мелькали мысли. Воздух был тяжёлый, спертый — люди весь день дышат пылью, головы гудят, силы тают, надо наладить проветривание. Некоторые работницы приходят с грудными младенцами, а приткнуться им негде: нужно организовать тёплый угол, может даже поставить самовар. Руки моют все в одной кадке с мутной водой — значит, и рук не помыть толком, и ткань пачкается. Сюда нужен рукомойник. Красильню нужно обязательно. Ведь сколько сил и труда тратится на производство полотна, а основная прибыль достаётся тем, кто наше сырье перекрашивает и продаёт втридорога. Обрывки ткани топчут ногами как сор, а ведь их можно собрать и пустить в дело. На ум сразу пришли лоскутные одеяла, наборы для шитья. В женских руках даже обрезки ткани обернутся подстилками, мешочками, одеялами — ещё один источник дохода.

От нахлынувших идей у меня аж голова закружилась. Отец стоял чуть поодаль и молча за мной наблюдал.

Мы обходили корпуса неторопливо. Иван внимал каждому слову и задавал вопросы. Я же больше молчала, но смотрела жадно, прикидывая в уме, что тут поправить можно. Полотно тут ткут добротное, крепкое — да всё одно и то же, белое. А ведь стоит только добавить узор — редкий, свой, не заезженный — и цена сразу втрое поднимется. А если сделать каталог образцов… чтобы заказчик не «наугад» брал, а ткнул пальцем — это хочу. Да и почта ямская вон по всей России идёт — товар найдёт дорогу к покупателю. У меня аж руки чесались добраться до бумаги и всё набросать, пока идеи не растеряла…

Мы пробыли на мануфактуре больше двух часов. Когда вышли во двор, уже заметно смеркалось: сизый пар клубился над крышей, от реки тянуло влажной сыростью, морозец перехватывал дыхание. Отец шёл рядом неторопливо, сложив руки за спиной, видно было: не устал, а именно задумался, перебирая в уме наши вопросы и свои ответы.

— Завтра, — сказал он, не оборачиваясь, — съездим поглядим Яузскую сторону.

Бричка уже ждала у ворот. Обратно ехали молча до отцовского дома: каждый думал о своём.

Лишь когда вошли в дом, я спросила:

— Батюшка… а не сыщется ли у вас свежая «Ведомость»?

Он приподнял брови.

— Газета?.. Да, есть, конечно. — он позвал ключницу: — Дарья, принеси подшивку в горницу.

— А газета-то тебе зачем? — повернулся он ко мне.

— Читать, батюшка. У нас дома последняя — за март месяц…

— За март? — он смотрел изумлённо. — Во как… чтоб у купца в доме — и без газеты свежей! Недогляд это.

Я чуть улыбнулась, чтобы смягчить:

— Всё руки не доходили, батюшка.

Отец покачал головой.

— Ну коли к делу тянет… это хорошо, — сказал он наконец.

Ключница принесла аккуратную стопку свежих ведомостей, прошнурованных бечёвкой.

— Дам тебе всё что есть за полгода… — сказал отец, подавая мне газеты. — Читай.

Я приняла, слегка поклонившись.

— Батюшка… можно вас спросить?

— Спрашивай.

— Если… девица в доме неродная… падчерица… — начала я осторожно подбирая слова. — Ей приданое отец или мать собирает? Как правильней будет, чтобы не обидно ей вышло?

В глазах отца мелькнуло понимание.

— О Марье речь ведёшь?

Я кивнула.

— Она мне как дочь, батюшка. Как лучше ей приданое справить? Чтобы по закону…

— Катерина, приданое падчерицы — дело мужнино. Что твой муж сочтёт нужным отписать ей — то и будет. Хочет — наградит, а не захочет — и нитки лишней не даст.

Он выждал мгновение… и добавил, уже иным тоном — ровным и твёрдым:

— У невесты — приданое отцовское. Как отец запишет, так и жить ей потом коли Господь супруга