Узоры прошлого - Наташа Айверс

Я хотела было начать спорить, что на одной рознице барыша большого не получить, но только кивнула, рассудив, что разумнее было сейчас промолчать.

— Пока вы с Иваном да с Захарьей говорить станете, я к батюшке и поеду.

Он облегчённо вздохнул — видно было, боялся, что я поеду с ним. А я вдруг вспомнила, как дети рассказывали, будто я прежде ходила с ними на пивоварню да скандалы устраивала, требуя у мужа денег. Степан тем временем накинул полушубок, похлопучил шапку, а я укуталась в шаль и тёплую душегрейку. Уже у порога, будто спохватившись, он вновь повернулся ко мне:

— Поклон передай Ивану Алексеичу. Скажи — за газету благодарствуем… и что нам в деле пособляет.

— Передам, — ответила я.

Во дворе фыркали лошади, пар лёгкими клубами валил из их ноздрей. Сын уже ждал мужа в повозке, а меня дожидался Тимошка, чтобы отвезти к батюшке.

До фабрики доехали быстро. Сторож, завидев нас, поспешно поднялся с лавки, стянул шапку и, не спрашивая имени, потянул за засов:

— С приездом, барыня. Батюшка ваш — в конторе.

Внутри пахло бумагой, сургучом и горячим чаем. На стене тихо тикали настенные часы, рядом висела карта Московской губернии — с жирными линиями трактов, ведущих к Нижнему и Ярославлю. Отец сидел за столом с кипой бумаг. Перед ним лежали деревянные счёты с бронзовыми накладками по углам. Пальцы его двигались быстро и ловко. Косточки сухо постукивали, отмеряя рубли, десятки и сотни.

Завидев меня, он поднялся и коротко кивнул на скамью напротив, приглашая присесть.

— Здравствуй, Катерина. Ну, что — к делу?

— К делу, батюшка, — ответила я, поклонившись. — Степан нынче с Иваном поехали на пивоварню. А я — к вам.

— И правильно, — кивнул он одобрительно. — Когда у мужика ум в тумане, жене надобно вникать.

Он позвал, не повышая голоса:

— Панкрат! Зови Семёна Яковлевича.

Вошёл невысокий сухой мужчина лет пятидесяти в тёмном сюртуке, ворот застёгнут под горло, волосы приглажены, на переносице — очки в тонкой оправе.

— Семён Яковлевич Гурьев, стряпчий. К услугам вашим, сударыня. — поклонился тот чинно.

— По моим делам бумаги ведёт, — пояснил отец. — Купчую крепость напишет, расписки составит, опись проведёт. Всё по закону, без проволочек.

— А сколько времени это займёт? — спросила я.

Стряпчий ответил без промедления, сухо и по-деловому:

— Сегодня же поедем на место. Опись движимого имущества надобно составить немедля: чаны, котлы, кадки, бочки, остатки солода и хмеля, весь инвентарь, — всё вплоть до мелочей. По окончании — расписки оформим, свидетели подпишут, печать поставим. Что же до строений и земли — тут уже купчая крепость, через палату гражданского суда. Дело не скорое, сударыня: потребен план двора, оценка, да справка из магистрата, что участок не в залоге. Но начать надобно нынче — покуда добро не растащили.

Отец кивнул.

— Верно. Коли уж расползлось, потом не соберёшь.

— А как же люди… — запнулась я. — Работники?

Отец кивнул Панкра­ту — тот стоял в дверях, широкоплечий, надёжный, в добротном кафтане.

— Панкрат за порядком приглядит. Замки, ключи, всё на нём. Расчёт даст подёнщикам, мастерам и подмастерьям по совести, кому сколько должно. Кто честно трудился — получит сполна, а кто вороват — чтоб духу их не было.

Семён Яковлевич добавил:

— Для описи свидетелей двоих возьмём. Ваш батюшка — первый, а вторым, по его слову, будет купец Яков Пахомыч Лузгин. Подписи их печатью скрепим. Присутствие хозяина двора отметим, равно как и супруги его, действующей поверенной.

Отец сказал, с чуть заметной усмешкой:

— Надеюсь, муж твой к тому часу будет трезв и при деле.

И, уже мягче, обращаясь ко мне:

— Место тебе сегодня — рядом со мной.

К тому часу, как мы с батюшкой, Панкратом и стряпчим подъехали к пивоварне, из ворот уже валил пар. Изнутри гудело и шипело: лилась вода, стучали кадки. Возле крыльца стояли две бочки — одна наполовину залита мутной водой, другая пустая, пахнущая дрожжами. На дворе суетились люди: старший мастер, два подмастерья и мальчишка лет двенадцати, что таскал дрова к печи.

У стены стояла наша бричка — значит, Степан с Иваном уже здесь. А у самых ворот — чужая пролетка: Лузгин прибыл заранее.

Панкрат помог отцу сойти, и я вслед за ними вошла под навес. В лицо пахнуло густым духом солода и дыма. Внутри было тепло и влажно. У котла стоял Степан, лицо его вспотело. Он спорил с Захарием, который в новеньком кафтане с позументом, с медной пряжкой на кушаке, говорил громко, со злостью.

Щёки его налились румянцем, прищуренные глаза хитровато поблёскивали. Тонкие губы были недовольно поджаты, редкая бородка в раздражении подёргивалась. Держался он уверенно — с той развязной наглостью, что свойственна ловкачам, умеющим вывернуться из любого дела с прибылью. От него ощутимо тянуло хмелем и сивухой — впрочем, как и от моего мужа.

— Да ты сам посуди, Степан Григорьич, — втолковывал он, размахивая руками, — бочки-то мои, хмель мой, солод мой! Всё с моего двора шло! Так что, коли продавать — доля-то моя от пивоварни — половина!

Я невольно остановилась. Половина? Он нашей пивоварни? С каких это пор у Степана объявился компаньон?

Судя по крепко сжатой челюсти Ивана, стоявшего неподалёку, и ходившим на скулах желвакам, спор этот тянулся не первый час — и предмет его сыну моему был решительно не по душе.

Степан, при виде нас, вздрогнул, лицо его побелело.

Глава 21

— Иван Алексеич… не ждал вас, — промямлил Степан, потирая шею.

— А зря, — спокойно ответил отец. — Дело нынче серьёзное, вот мы и приехали счёт провести, как должно.

— «Мы»? — переспросил Захарий с прищуром. — С каких это пор в мужском деле жёнам место нашлось?

Говорил он громко, с той самоуверенностью, какая бывает у зарвавшегося приказчика, что слишком долго распоряжался хозяйством без надзора.

— А как же иначе? — парировала я. — По обычаю — где муж, там и жена. Где хозяин, там и хозяйке быть. Без того в купеческом деле не водится.

Степан неловко усмехнулся, пытаясь сгладить:

— Да я ж не отказываюсь. Нам только