Узоры прошлого - Наташа Айверс

от него осталось: осевшая крыша, обугленные брёвна, почерневшие стены. Казалось, чуть посильнее налетит ветер и он рассыплется в труху. В воздухе стоял запах старой золы, а сквозь него едва уловимо проступал терпкий дух резеды, горькой марены и вязкой дубовой коры — выгоревших, но всё ещё узнаваемых.

— Красильня? — спросила я шёпотом, хотя ответ был очевиден.

— Она самая, — откликнулся отец. — Под конец лета пожар был. Вспыхнуло в одно мгновение: доски сухие, красильные травы да настои — что порох… работники спохватились поздно.

Отец говорил ровно, но в голосе слышалась та самая купеческая печаль — когда добро пропало зря, и хоть оно и чужое, всё равно сердцу обидно. А если вспомнить, сколько таких погорелых дворов мы по дороге миновали… тут уж и вовсе на запустение было тяжело глядеть.

Он помолчал, оглядывая развалины, потом продолжил:

— Хозяйкою-то была вдовица Лыкова, — продолжил он. — Муж её при деле стоял, умелец был. А она… женщина одинокая, после его смерти не вытянула. А как пожар случился, так и вовсе на мели оказалась. Сын приехал, увёз мать в Нижний, доверенность на продажу стряпчему оставил, Семёну Яковлевичу, чтобы всё, что от хозяйства осталось, продать скопом.

Он махнул рукой вправо:

— А амбары складские, вон те каменные, устояли. Огонь к ним вплотную подошёл, да камню-то что — закоптился лишь. Ткани, что уцелели, Лыков велел тоже в продажу записать.

Мы пошли внутрь сруба. У дальней стены виднелась перекошенная балка — когда-то, видно, на ней сушили окрашенное полотно: с крюков свисали лишь обугленные клочья материи, слипшиеся от жара.

Чуть поодаль темнела печь: кирпичи уже осыпались по углам, но чугунное жерло уцелело. Рядом лежал перевёрнутый медный чан. Края его почернели, однако сама медь отливала красноватым блеском там, куда огонь не добрался. Я присела, провела пальцами — металл оказался удивительно гладким и целым.

Под ногами попадались железные обручи от бочек да несколько каменных ступок. На льду под одной проступал тонкий голубой след. «Квасцы», — мелькнуло у меня в голове. Я даже усмехнулась: кто бы подумал, что когда-то, на скучном уроке химии, я буду зевать над строкой про «алюминиевые соли для закрепления красителей», а теперь — вспоминать её здесь, на обгоревшем дворе под Москвой девятнадцатого века.

— Немного добра всё же уцелело, — тихо сказал отец. — Котлы можно почистить да продать…

Рядом с котлами и чанами валялись щипцы, обугленные деревянные лопатки и пара инструментов, предназначение которых я и вовсе не могла угадать: какие-то крючья, стержни, железные спицы.

— Вот оно, — тихо добавил отец, выходя со мной на улицу. — Целое хозяйство огонь забрал.

Из-за амбаров показался Тимошка. Руки у него были красные от холода, но глаза сияли — видно, гордился выполненным поручением.

— Иван Алексеич, засов отпёр, — отрывисто доложил он и указал на дверь амбара.

— Идём, — сказал отец.

— А что там? — спросила я.

— Сейчас увидишь.

Тимошка упёрся плечом и с усилием открыл деревянную дверь. Та скрипнула и поддалась рывком. Здесь стоял совсем иной запах: холста, пряжи и красителей.

Отец поднял фонарь, прикрыв огонь ладонью, чтобы не ослеплял. Тёплый свет расползся по стенам, высветив ряды полок, тюки и короба. Я остановилась на пороге. Внутри было сухо и неожиданно тепло: амбары и правда сохранились лучше всего вокруг.

У стены громоздились длинные тюки, туго набитые, перевязанные бечёвками. Внутри была грубоватая, серая материя. Я протянула руку, провела по краю — под пальцами ощущалась тяжёлая, добротная ткань.

— Суровьё, — сказал отец, заметив мой интерес. — Холст неотбелённый. Для красильни самое оно. Лыков дело толково поставил: и ткани, и краски закупил, и «манеры» для набивки взял. Только развернуться не успел…

Я прошла вдоль полок и тут взгляд зацепился за деревянные короба. Крышки были сбиты добротно, на боках — выжженные буквы. На одном — едва различимое «Индиго». На другом — «Сандал. Калькутта». Индиго, понятно, это синяя краска, добывали бог весть, где, везли через полмира. А вот сандал меня озадачил. Вроде бы это сильно душистое дерево с красноватым оттенком из Индии? Неужели и из него краску тоже добывали? Наверное, жёлто-красную? Отец откинул крышку третьего короба с надписью «Манеры». Внутри лежали деревянные бруски, ровные и тяжёлые, с вырезанными простыми узорами. На одном — мелкие еловые лапки, на другом — крупные цветы, на третьем — крошечные тонкие веточки.

Я подняла «манеру». Прохладное, гладкое дерево легло в ладонь, и, едва кончики пальцев скользнули по тонкой резьбе, меня будто ударило током. Где-то в глубине памяти вспыхнули картинки, мелькавшие когда-то на экране: ровные линии промышленных валов, печатные цилиндры, узор, что ложится на бумагу или ткань по всей ширине рулона — чётко, равномерно, быстрым непрерывным ходом.

Я едва удержалась от смеха. Да ведь здесь… почти всё уже есть: сырьё, земля, чтобы отстроить мануфактуру. Рабочие руки тоже найдутся. Разница лишь в том, что сейчас узоры вырезают на маленьком деревянном бруске и набивают ткань вручную, а мой узор будут переносить на цилиндр и прокатывать по ткани. Принцип один и тот же. Просто совершенно другой масштаб.

А спрос?.. Да половина Москвы ходит в пёстром: от дворовых девок до купчих, мещанок, и мастериц. Лишь бы была ткань — яркая, дешёвая и быстрая в производстве.

Отец между тем продолжал:

— Ткани отбеливают у Бахрушина… а вот красильщиков нынче мало. Но ситцы народ любит. И сыровьё и краски легко продать, всяк в накладе не останешься.

Отец всё ещё рассуждал о быстрой выгоде продажи сырья, а я стояла, смотрела на всё это… и внутри меня крепла уверенность. Узоры, паттерны и печатные цилиндры… Вот оно — моё будущее дело. Не маленькая частная мастерская, не ручная набивная ткань… а большое, фабричное производство. В груди поднялось то тихое, будоражащее чувство, которое, должно быть, испытывают первооткрыватели, наткнувшись вдруг на тропу, по которой никто ещё не ходил.

Отец поставил фонарь на бочку, обвёл взглядом амбар, тюки, короба и сказал:

— Вот, Катерина, и думай теперь. Земля есть, амбары целы…

— Батюшка… а как нынче в Москве красят ткани? Какие краски в ходу? — спросила я, стараясь, чтобы голос не выдал волнение.

— Да какие ж испокон берут, — ответил он, пожав плечами. — На красный — марена. На синий — индиго. На жёлтый — корень крушины. Да ведь дело не только покрасить, — он