Узоры прошлого - Наташа Айверс

Я шла вдоль полок, останавливаясь у каждого короба и мешка.

— Холста сурового десять тюков, — начала я. — В каждом по тридцать аршин, всего триста.

Перо заскрипело.

— Индиго — три короба… Манеры для набивки — пятьдесят штук… — я приподняла крышку, — узор простой, мелкий…

— Сандал, Калькутта — два ящика.

Отец заглядывал через плечо, время от времени останавливал взгляд на отдельных предметах.

— Вон те мешки, — сказал он, кивнув в дальний угол. — Отсырели. Пиши: в убыток пойдёт.

Семён Яковлевич молча отметил это в описи.

Когда с амбарами управились и вышли наружу, стряпчий пересмотрел записи, сверяясь, и удовлетворённо кивнул:

— С описью и дозорною росписью к вечеру управились. Осталось реляцию в магистрат подать да межевому велеть отметку обновить.

Отец ответил без раздумий:

— Реляцию завтра отнесёшь. Купчую крепость на пивоварню начинай, Семён Яковлевич. Ежели покупатель скорый объявится — тянуть не станем, через палату проведём.

— Черновик составлю, как в контору ворочусь, — отозвался тот.

Отец повернулся ко мне:

— А ты, Катерина, с Иваном ко мне заезжай. Тетрадь чистую дам. Пересчитай, да за всё разом не берись, — он поднял палец. — Раздели: что на мастеров, что на материалы, что по срокам.

— Сделаю, батюшка, — ответила я.

Иван подал мне руку, помог забраться в бричку, сам сел на козлы.

Когда мы тронулись, Яуза осталась позади — тёмная, в лунной дымке, с редкими огоньками по берегу. Впереди лежала дорога к Пречистенке, к отцовскому дому.

Вечером мы с Иваном вернулись домой усталые и продрогшие. После ужина он принёс в столовую чистую тетрадь, поставил на стол чернильницу и молча придвинул ко мне перо.

Я аккуратно вывела заголовок — без завитков, просто и ровно: «Красильное и ситценабивное дело Кузьминых», — и разметила листы: люди, материалы, ремонт, сроки.

Мы с Иваном обсуждали смету: он называл цены, какие слышал на торгах, я сверяла их со свежими листами из «Московских ведомостей».

— На производстве нынче меньше пятнадцати в месяц мастера редко берут, — сказал Иван.

Я перелистнула ведомости, нашла нужную пометку.

— А вот красильщик готов наняться за двенадцать, с харчами.

Я выводила цифры на полях: где-то они не сходились, разброс расценок выходил слишком большой. Мы спорили, снова пересчитывали. Перо скрипело по бумаге, и всё остальное отходило на второй план — остались только тетрадь, наши подсчёты, приглушённые голоса и шаги детей и Аксиньи по дому.

И всё же кое-чего не хватало. Не столько знаний, сколько опыта — именно красильного и ситценабивного дела. Я понимала: без толкового управляющего не обойтись. Человека, знающего ремесло не по книгам и ведомостям, а на практике.

В гостиной тихо скрипнула дверь. Вернулся Степан. Он прошёл мимо молча, даже не взглянув в нашу сторону. Я проводила его взглядом и вернулась к тетради.

Позднее, уже закончив подсчёты, я заглянула в горницу. Степан спал на лавке, не раздеваясь, укутавшись в тулуп, тяжело и глухо храпя. Я прикрыла дверь и вернулась на кухню обсудить с домашними планы на завтра.

На следующее утро, отец внимательно прочитал мою смету.

— Уж больно учёно расписала, дочь, — хмыкнул он сперва.

А потом стал водить пальцем по строкам — медленно и вдумчиво.

— Тут… верно. И тут… тоже верно.

Перелистнув страницу, он задержался на расчётах по ремонту амбаров, постройке красильни и набойной мастерской.

— Ты и на простой заложила… и плату по частям расписала.

— Иначе нельзя, — ответила я. — Дашь аванс да пообещаешь всё после работы — вот они и тянут.

Он хмыкнул.

— Соломку стелешь. Это по-хозяйски.

— Нужен будет каменщик толковый, плотники надёжные. Купцы советуют нынче молодого подрядчика — Алексея Тимофеевича Ковалёва. Сказывают, у него артели каменщиков да плотников свои, мосты на Пресне справляют, амбары у Гаврилова ставили.

— Ладно, — подвёл он итог. — Сей сметы держаться будем. И к подрядчику с нею пойдём — чтоб не он нам цену назначал, а мы ему.

Иван улыбнулся краем губ:

— Матушка в счётах толк знает.

Дальше дни закрутились, словно колесо по дороге. Дом наполнился суетой: приходили люди от отца, забегали приказчик и стряпчий, приносили бумаги, выписки, расписки. Мы с Иваном мотались между конторой, красильным двором и пивоварней.

Неделя пролетела незаметно. Бумаги по красильному двору были готовы, межевого назначили, реляцию в магистрат подали. К подрядчику Ковалёву отец ездил с Иваном — приценились, поговорили и, как водится, ударили по рукам. Имя его с той поры я слышала всё чаще, хотя познакомиться нам ещё предстояло.

О Ковалёве судачили больше за спиной, чем в глаза: не женат, из плотницких, сам с двенадцати лет ходил в подмастерьях. Поднялся быстро — судя по всему, это-то многим и пришлось не по нраву. А между тем артель держал человек в пятнадцать: были у него и каменщики, и плотники. Он брался за амбары и мосты, заказы шли от купцов, и деньги у него водились. Нам с Иваном довольно было одного батюшкиного поручительства — на пересуды мы внимания не обращали.

Пока отец с Иваном вели дела с подрядчиком, мне сидеть без дела не приходилось. Я расспрашивала лавочников о мастерах красильного дела, присматривалась к приказчикам, что имели опыт при фабриках, прикидывала, где искать управляющего — не пьяницу, не болтуна, а человека знающего. Выписывала имена, приценивалась к найму, правда пока без особого успеха.

Степана в эти дни почти не было видно. Домой он являлся поздно, часто уже под утро — с перегаром и покрасневшими глазами. Пил, но тихо, без скандалов: ни мне, ни детям слова худого не говорил, голоса не повышал. Поест молча — и снова уйдёт, будто в доме ему стало тесно. Не было в нём ни злости, ни прежней пьяной удали. Где пропадал целыми днями, он не объяснял, а я и не спрашивала.

В пятницу я сказала ему, что на пивоварню нашёлся покупатель и что в понедельник нужно будет явиться в Палату гражданского суда — поставить подпись на купчей крепости. Он буркнул что-то невнятное, не поднимая глаз, но кивнул, что придёт.

В субботу был помывочный день. К обеду мы истопили баню, а мужа всё не было. Аксинья сказала мне негромко:

— Уехал хозяин с утра… Мужику, матушка, к новому делу привыкнуть трудно. Не всякому по силам сразу перемену принять.

Я ничего не ответила.

После обеда Иван ездил