Узоры прошлого - Наташа Айверс

Девочка слушала, раскрыв рот. Тимофей не одёргивал брата — только укутывал его, когда тот размахивал руками и раскрывался.

Какие же они у меня хорошие, — подумала я, глядя на мальчиков.

Полину я расспрашивать не стала — видно было, что силы у неё на исходе. И правильно сделала: едва бричка отъехала от церковной ограды, как её голова стала всё чаще клониться вперёд — ровная качка дороги убаюкивала. Я осторожно протянула руки, желая подхватить ребёнка — вдруг выронит? — но Полина, даже во сне, лишь крепче прижала его к груди. Пришлось просто подставить ладонь снизу, на случай если её рука хоть на миг ослабнет.

Так мы и ехали домой: под мерный стук колёс, под ровное сопение спящей Полины и рассказы взахлёб Савелия, который, кажется, решил поведать новой подружке полную историю своей жизни от младенчества до нынешнего утра.

Но едва бричка свернула к дому, я заметила у крыльца чужую повозку. Странно… гостей мы сегодня не ждали.

— Иван, — тихо сказала я, — помоги Полине с детьми. Я пойду в дом.

Он коротко кивнул.

Я поднялась на крыльцо, стремительно прошла в сени — там никого. В кухне — тоже было пусто, только печь тихо потрескивала.

Сняв тулуп и умыв руки, я шагнула в гостиную — и застыла.

Марья рыдала, уткнувшись лицом в грудь Аксинье. Та гладили её по волосам и крестилась.

А перед ними мялся… Михаил Саввич Горшков.

От одного вида этого недо-жениха у меня гнев всколыхнулся так стремительно, что на миг потемнело в глазах.

Горшков? Как он здесь оказался? Если он посмел... Давить, пугать… требовать выплату долга… или, не дай Бог, снова свататься…

Я уже наполнила грудь воздухом, собираясь высказать ему всё, что о нём думаю, но не успела.

Марья, заметив меня, сорвалась с места и бросилась мне на шею.

Слёзы текли по её щекам, она захлёбывалась ими, и я с трудом разобрала сквозь всхлипы:

— Матушка… батюшка-то наш…

Глава 25 

Я подняла глаза на Горшкова. Тот стоял у стола и всё никак не мог найти, куда деть взгляд: то на пол посмотрит, то на образа, то на меня. Он мял в руках шапку, переминаясь с ноги на ногу. Лицо у него было серое, осунувшееся, будто с него разом сошёл весь цвет. Губы его подрагивали, и видно было — он бы с радостью оказался где угодно, только не здесь.

— Сказывайте, Михаил Саввич, — сказала я ровно. — Что случилось?

Он тяжело сглотнул.

— Екатерина Ивановна… — начал он и замолчал. — Я… и сам в толк не возьму, как оно так вышло. Господь свидетель.

Он шумно выдохнул, торопливо перекрестился.

— Вчерась… — выдавил он. — После баньки стало быть… посидели мы как водится. Не одни — Степан, я… да ещё и Захарий… бывший приказчик ваш, — торопливо добавил он. — У меня на пивоваренном дворе, при бондарне, посидели… да там же и заночевали…

— А нынче поутру, — продолжил Горшков глухо, — муж-то ваш… протрезвел, умылся и в храм собрался… Я-то сам тогда занят был, а Степан, по привычке, пошёл в пивоварню… да в варочную заглянул.

Марья всхлипнула, вцепившись мне в рукав. Видно, Горшков успел сказать самое страшное прежде, чем я вошла, и она уже знала, что будет дальше.

— Там мостки… — Горшков мотнул головой. — По-над чанами. Скользко то по утру — пар, сырость… да мороз с утра прихватил. Он ступил… и…

Он замолчал, провёл ладонью по лицу.

— С мостков значица и сорвался… прямо в чан. Головой о край ударился. Покуда за мною сбегали, да мы с Захарием подоспели… — он не договорил, только рукой махнул. — Сколько раз, бывало, по пьяни лазил — и хоть бы что… А нынче вот… утоп.

В комнате стало так тихо, что я слышала собственное дыхание. Я обняла Марью крепче. Мысли метались, обрывались, путались: дети, дом, продажа пивоварни, купчая…

Дверь тихо скрипнула.

Вошёл Иван с мальчиками.

Горшков, заметив их, повернулся и повторил сказанное, на этот раз уже без подробностей. Иван слушал, не перебивая. Лицо его окаменело, только желваки ходили на скулах.

Обернувшись к двери и увидев брата, Марья разрыдалась в голос. Следом заплакали мальчики.

Мне стоило лишь протянуть к ним руки и они бросились ко мне. Савелий уткнулся лицом мне в живот и тихо, по-детски всхлипывая, плакал. Тимофей схватил мою ладонь и держал крепко, не выпуская, изредка утирая слёзы тыльной стороной руки, прижимаясь к моему боку.

Я смотрела на Ивана — он отвечал Горшкову коротко, сдержанно, — и вдруг подумала: у Савелия с Тимофеем хотя бы я осталась, а у Марьюшки и у Ивана — ни матери, ни отца. Только я… не родная по крови. Иван отвернулся к стене. Спина у него была прямая.

— Михаил Саввич, — позвала я. — Батюшке моему сообщите. И скажите… где сейчас мой муж.

Горшков торопливо закивал.

— В сторожке при пивоварне. Я велел его обмыть да прибрать по-людски… свечу поставили. Рабочие при нём.

Я кивнула и взглядом позвала Аксинью. Та всё поняла без слов.

— Провожу, — сказала она Горшкову сухо.

— Так это ж я хотел… — начал было он, но Аксинья не дала ему договорить, уводя его в сени.

Я так и осталась стоять посреди комнаты в обнимку с детьми.

— Тише… тише, голубушки мои… — шептала я, гладя Марью, Савелия и Тимофея по волосам.

— Ванечка… — тихо позвала я.

Он неуверенно шагнул ближе, глядя в сторону. Я ухватила его за плечо и притянула к себе, обняв одной рукой, не выпуская Марью и детей. Он сперва замер, как деревянный, а потом наклонил голову и уткнулся лбом мне в плечо. Он не плакал — просто стоял так, молча, дыхание его сбилось, стало коротким и прерывистым.

— Я здесь, — сказала я им всем сразу. — Я с вами. Мы — семья.

Сколько мы так простояли я не знаю. Я потеряла счёт времени. Мир сузился до этой комнаты, до четырёх детей, прижавшихся ко мне, и до тихих всхлипов младших.

Марья первой подняла голову.

— Матушка… — прошептала она хрипло. — А как же