Узоры прошлого - Наташа Айверс

— Я ж говорю — лежи! — буркнула она, но видно было, что довольна, что Марья чувствует себя лучше. — Да девка-то у нас упрямая. Вся в тебя, Катерина. Ну да ничего, не волновайся, я её уложу, присмотрю и отваром напою. Вы с мальцами ступайте, барыня. В храме за нас обеих помолитесь.

Я подошла к Марье, поцеловала её в лоб.

— Приляг, голубушка, — мягко сказала я. — Поспи ещё. Аксинья о тебе позаботится. А мы скоро вернёмся.

Марья прижалась к моему плечу. Было неожиданно, но приятно. Я погладила её по спинке. В этот момент в сени ворвались мальчики, сообщая, что лошадь запряжена.

Аксинья, удовлетворённо цокая, повела Марью обратно в покои, ворча уже привычно — строго, но ласково. Я же вернулась к себе, поспешно оделась: за последние недели рука сама привыкла к слоям — нижняя рубаха, сарафан, фартук, тёплый полушалок.

Мальчишек нашла в сенях. Они были почти готовы: Тимофей деловито застёгивал Савелию кафтан, поправлял ему шапку — точь-в-точь как взрослый. Савелий, не терпящий долгих сборов, топтался рядом, сапожонки его негромко поскрипывали по половицам, будто подзадоривая скорее выходить.

— Ну что, мужички, — сказала я. — В храм — за Марью и Аксинью помолимся.

Тимофей серьёзно кивнул. Савелий тоже попытался придать лицу важность, но, завидев голубей, что чинно выхаживали по двору, метнулся их гонять — и тут же получил от брата строгий окрик.

Степана во дворе не было. На свежем снегу — ни следа, ни отпечатков его сапог: только дорожка к воротам, утоптанная мальчишками да Иваном.

Бричка ждала у ворот, лошадь фыркала, мотала головой, пар клубился из ноздрей. Иван уже сидел на козлах, подтягивая вожжи. Он бросил на меня быстрый взгляд, потом за мою спину и всё поняв без слов, только уточнил:

— Аксинья с Марьей дома остались?

— Да, — ответила я.

Мы уселись: я — внутри, мальчики по бокам, укрылись пологом. Лошадь тронулась, колёса жалобно скрипнули по настилу. Дорога к церкви была уже знакомой: мимо лавок, затем — к белёной колокольне, видной издали. Колокола звали к службе — глухо сперва, потом всё отчётливее в морозном воздухе.

Бричка остановилась у церковной ограды. Мы сошли на утоптанный снег, перекрестились на золочёный крест и вошли в темноватый притвор, пахнущий воском и ладаном.

Служба прошла спокойно. Степан так и не появился и мальчики в этот раз стояли рядом с Иваном: Савелий переступал с ноги на ногу, но старался держаться чинно; Тимофей время от времени бросал в мою сторону пристальный взгляд — будто убеждался, что со мной всё хорошо. А я мыслями возвращалась к росписям, к земельным делам… и к завтрашнему дню. В понедельник муж должен был явиться в палату подписывать купчую. А если не придёт — где его искать?

Служба пролетела быстро. Когда мы вышли наружу, морозный воздух ударил в лицо. Снег блестел, словно присыпанный сахаром. У каменного крыльца толпились бедняки.

Кто-то гремел медной кружкой, кто-то сипло повторял:

— Подайте, Христа ради…

Мальчики машинально полезли в карманы за медяками — Аксинья с утра выдала им по две штуки на милостыню.

И я уже собиралась пройти мимо шумной толпы — туда, где ожидала наша бричка, — когда взгляд за кого-то зацепился.

Она стояла на самом краю толпы, у каменной стены, будто не решаясь подойти ближе. Молодая женщина, лет двадцати пяти. В руках — аккуратно укутанный свёрток, к ногам прижималась девочка лет семи, тоненькая, с огромными испуганными глазами.

Женщина не протягивала рук, не причитала, не тянулась за милостыней, как остальные. Она просто стояла — прямая, бледная, со сдержанным, упрямым выражением лица.

И именно это — молчание и достоинство — больнее всего кольнуло сердце.

Я и сама не поняла, что именно задело меня в ней. Сарафан ли её простого кроя, но из добротной, хоть и застиранной ткани. Манера ли держать голову — прямо, по-купечески, а не по-крестьянски. Или её взгляд — ясный и упрямый.

Я подошла к старушке, которой минуту назад дала медяк.

— Матушка, а кто она? — тихо спросила я, кивнув в сторону женщины с двумя детьми.

Старушка оживилась и охотно зашептала:

— Так вдова-то… Самохина. Муж её, царство небесное, уж год как помер. Лавку держал да дело своё имел, да в долги-то влез по уши: всё шириться хотел. Как помер — так лавку должники и отобрали-то. Что по дому да по делу оставалось — родня мужнина меж собой и растащила. А ей-то самой и податься-то некуда. По съёмным углам перебивалась, да осенью хворая слегла… Хозяева новую работницу взяли, а ей — отказ. Вот она и вышла нынче — чай, детки-то кушать просят.

Поблагодарив старушку, и сунув ей свой второй медяк, я решительно направилась к женщине у стены.

— Поклон вам… — её голос слегка дрожал. — Полина Ефимовна Самохина я. За любую работу возьмусь, барыня, за угол да за кусок хлеба. Две дочки… младшую уж от груди отняла…

Свёрток на её руках едва заметно шевельнулся; она инстинктивно прижала ребёнка крепче, будто опасалась, что его заберут.

— Пойдёмте со мной, — тихо сказала я. — В доме угол найдём… — я посмотрела ей прямо в глаза, — и работу тоже.

Она закрыла глаза, будто от облегчения.

И в этот момент за моей спиной тихо кашлянул Иван, взрослый, собранный, он стоял в стороне и теперь решил вмешаться. И правда, я и забыла, что работников в лавку да в дело нанимает мужчина.

— Матушка, — сказал он чинно, громко, чтобы слышали окружающие, — в лавке нашей руки нынче нужны. Пущай станет при лавке: за столом сидеть, товар выдавать, записи вести. А жалованье — как заведено, восемь рублёв в месяц с харчами и жильём.

Она вздрогнула, потом низко поклонилась:

— Господь воздаст вам за милость…

— Идёмте, Полина, — прервала я её. — Дома поговорим.

Мы дошли до брички уже все вместе. Иван устроился на козлах. Мальчики помогли Полине и детям забраться в повозку.

Тимофей протянул девочке руку:

— Давай, я тебе помогу.

Та смущённо уцепилась за его рукав — и сразу выпрямилась, будто почувствовала себя важной. Савелию же эти взрослые расшаркивания были не свойственны, он уже вовсю болтал — и с ней, и с Тимофеем, и с Полиной, и вообще со всеми подряд, кто готов был его слушать: