Вне правил - Анель Ромазова

— Нормас пошла, — сиплю обожженным горлом. Про эффективность, тактично помалкиваю. По мозгам мощно вдарило и, подвоха в Егоре Васильевиче вижу все меньше. После второй рюмки своим признаю и полезу обниматься. Шутка. Меня споить, не так-то просто.

— Ты Ясю в город увози. Лидусю — мать ее в клинику хорошую пристрой. Зимой им здесь не сладко придется. Дом старый, холодный, крыша течет. Худо будет. Случись, что к нам и скорая доехать не успеет.

Выпав в осадок от заявления в лоб, теряю — таки дар речи. Василич на чиле, режет огурчик на две половинки, затем острием ножа на мякоти чертит сетку. Сверху посыпает солью и трет между собой.

— У нас все, не так серьезно, — вообще не юморю.

Беру графин и разливаю по второй. Бьем по стопарю и закусываем присоленными огурцами.

— Как там у вас не знаю и знать не хочу. Чести ты её серьезно лишал, вот и ответственность со всей серьезностью за поступок примешь. Обидишь — не поленюсь, найду и укокошу, — изрекает миролюбиво. Чешет бороду, и не скрывает прямым взглядом, что слов на ветер не бросает.

Искренне верю и не сомневаюсь. И вот не то, чтобы пугаюсь. Желание беспредельничать знатно убавляется. Тон у него такой, прислушиваешься и слышишь. А посему доходит куда нужно.

— Начнем с того, она сама ни хочет, никуда ехать. Я предлагал, — кривлюсь, но сознаюсь открыто. Чего греха таить, располагает дед к себе. Чем именно, не скажу.

— Экий ты прытки. Схотел, чтоб все тебе и сразу. Как потопаешь, так и полопаешь. Мозгами пораскинь, что девкам надо-то.

— Цветы, блядь, и свиданки, — отбиваю без запинок, про качественный трах, чувство самосохранения не дает ляпнуть.

— Не матерись, я это не люблю. Русский язык — он и без мата шибко красивый. А цветы твои, чтоб пыль в глаза пустить. Дай ей понять, что на тебя можно положиться, — ставит на место, даже не повысив голос.

— Это как? Балансом посветить на карте? — изгибаю бровь, будучи уверенным, что сейчас пошлет. И будет прав.

— Картошку прополи и по хозяйству помоги, руки не распускай, пока сама не даст намек.

— Ладно, Егор Василич, интересный ты человек и мудрый, только чего Захару советы не даешь, он же к Ясеньке тоже неровно дышит? — они же родственнички, вполне разумно, что дед топит за своего, а меня подставить хочет.

— Сердце — оно птица вольная. Само решает, кому в руки падать и, ничего ты с ним не сделаешь. Не запрешь в клетке и не заставишь любить. Захар Ясе, как брат, вот как брата она его и любит. Если тебе отдалась, что — то да чувствовала. Даю тебе ночь на раздумья. Сбежишь, потом жалеть будешь, а второй раз тебя здесь не примут, — стрельнув глазами на ружье, поднимается хлопнув по столу, — Спать можешь тут на диване лечь, утром разбужу, но это коли надумаешь остаться.

Нихрена не прояснилось, но вынужден задуматься. Серьезно, твою мать, а как еще.

= 29=

Натан, как и предполагалось, уехал. Хотя, честно говоря, я и не надеялась, что его хватит надолго.

Вообще, не удивлена, гораздо сильнее разочарована. Больше в себе. В теплящейся надежде, что обнаружу его спящим в машине. Что он останется и, захочет знать обо мне чуть больше, чем размер груди.

Наивная и слегка влюбленная Яся позвала бы его на завтрак и вела себя иначе. Яся — реалистка твердит, что мы поступили правильно. Натан он, как порывистый вихрь, налетел взбудоражил, растрепал чувства и испарился. Непозволительная роскошь думать о ком-то кроме мамы. Влюбляться категорически противопоказано. А привыкать….привыкать уже не к кому.

Не жалею ни капельки, что Натан стал мои первым. Он не такой как все. Не знаю, как и почему, но с ним легко и весело. Внимательный, в плане, что и о моих ощущениях заботился, а не. не вел себя грубо.

Все, Яся, хватит, прекращай!

— Яся, золотко, чем пахнет-то горелым, — зазевавшись в окно, уже в который раз за утро, обмусоливая глазами калитку, с легким испугом оборачиваюсь на насмешливый голос деда Гриши, — Каша вон сбежала, не выспалась что ли?

— Выспалась, — скоропалительно вставляю, — Помылась и легла около восьми, мама хорошо спала и, … ничего такого не было. эмм… необычного, — начинаю суетиться возле заляпанной конфорки.

Чудо, что газ не потух, пока я ворон на небе считала. На Егора Василича не смотрю, с его — то проницательностью мигом заподозрит во мне неладное.

Хранить буду свой секрет, как партизан. Конечно, что еще может делать приличная девочка, видеть сны про розовых поников, а не терять девственность с, можно сказать, первым встречным. Ради того, чтоб от него избавиться. В таком не признаются никому, даже подругам, а у меня их нет.

Заметавшись с губкой, больно бьюсь мизинцем на ноге о ножку стула. Шикаю, ойкаю и кривляюсь.

— Да, что ты, господи, как заполошная.

— Я? совсем нет, с чего ты взял, деда, — излишне наигранно всплеснув голосом, палю себя с потрохами.

— Так, кулема, садись — пей чай, я тут все вытру и кое — что скажу. А на голодный желудок, оно скверно думается.

— Я с мамой хотела позавтракать, а ей после гимнастики и лекарств, еще сорок минут кушать нельзя, — поясняю в нахмуренное, но полное заботы лицо.

— Лидусе нельзя, а тебе зачем себя за компанию голодом морить, итак светишься. Завтракай при мне и слушай.

Прихватив локоток, дед Гриша садит меня за стол. Чай наливает из пузатого железного чайника, только сейчас подмечаю, что он и тарелку с бутербродами принес. Колбасу я редко покупаю, что маме готовлю то и сама ем. Чтобы ей не обидно было, и денег впритык. Я еще уголь на зиму не вывезла, за дрова с трудом рассчиталась. Обследование на носу, а это газель нанимать, за стационар платить. Жили бы в городе, было бы проще, но в город нам нельзя из-за отчима.

Голова у меня пухнет от всего. Не представляю, куда податься и чем закончится. Плохо все, плохо так, что никому не пожелаешь. Сердце тотчас заходится и ладошки потеют.

— Баб Сима, как себя чувствует? — перебиваю вопросом свои волнения.

— Живее всех живых она. Шею мне с утра чуть не намылила, — дед усмехается и ласково поглаживает мое плечо.

— За что? — мычу с набитым ртом. Тянусь за дымящейся кружкой, но перед тем как сделать глоток, дую поверх.

— Да, за Натана твоего. Привел к себе