Шах и мат. Любовь Сатарова - Лира Велена

— Я не нуждаюсь в адвокатах.

— И все же мой статус обязывает.

— Аким, хватит так себя вести. — Атмосфера накалилась до предела, становилось невыносимо.

Сатаров шагнул еще ближе — непозволительно близко, что я едва не поперхнулась воздухом.

— А как мне вести себя, Василина? — спросил шепотом. — Сказать, что я ревную? Что меня бесит каждый мудак, который смотрит на тебя так, будто имеет право? Что я готов стереть в порошок любого, кто к тебе прикоснется?

Резко развернувшись, он подошел к столу и схватил коробку с пирожными. Секунду рассматривал фисташковые, аккуратным рядком присыпанные сахарной пудрой.

— Как же банально, — процедил он сквозь зубы и вышел из гостиной, унося коробку.

Я знала, куда он направился. Знала — и потому рванула за ним: я не могла позволить ему сделать это.

Кухня встретила нас стерильным блеском и безжалостно ярким светом, от которого никуда не спрятаться. Аким целенаправленно двигался к мусорному ведру.

Пирожные посыпались одно за другим в утробу ведра, и сахарная пудра взметнулась белым облачком, зависая в воздухе.

Я смотрела на это и чувствовала, как внутри разрываются последние нити, удерживающие самообладание.

— Что ты делаешь? — голос предательски дрогнул.

— Ты прекрасно видишь. — Он выбросил пустую коробку следом — финальный аккорд.

Внутри меня что-то оборвалось с тошнотворным хрустом. То, что копилось все эти месяцы — бессонные ночи в подушку, его ледяное равнодушие, прикрытое заботой, жестокость, замаскированная под защиту, — все хлынуло наружу кипятком, обжигая горло, вырываясь наружу.

— Определенно, синдром бога затуманил тебе разум, — прошипела я, глядя на мусорное ведро. — За всех все решаешь. Твое мнение — истина в последней инстанции. Туда ходить нельзя, смотреть в другую сторону — расстрел. А ты хоть раз спросил меня, чего хочу я?

Он резко обернулся — желваки на скулах ходили ходуном, ноздри раздувались, втягивая воздух, готовый вырваться рыком.

— Ну так скажи. — Голос звенел, как натянутая струна. — Ты либо гордо молчишь, либо устраиваешь сцены. А приходит какой-то мудила, и ты буквально сияешь. Почему, Василина? Потому что он безопасный? Потому что от него не больно?

— Да! — закричала я. — Потому что от тебя больно всегда! Каждую секунду!

— И это слабая позиция, понимаешь? — рявкнул он, и этот рык прокатился по кухне. — Уязвимая!

— Да наплевать! — сорвалось в хрип. — Ты не имеешь права все решать за меня!

— Право? — Аким усмехнулся, но усмешка вышла кривой, болезненной, не его. — Я твой жених. Этого достаточно.

— Жених? — Я рассмеялась — нервно, истерично, с надрывом, от которого самой стало страшно. — Ты всего лишь ступень к цели! Но ты что-то возомнил в своей голове и переворачиваешь мою жизнь, уничтожаешь все, что мне дорого! Ты тиран! Ты монстр! — Я шагнула к нему, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. — Ты унизил моего друга. Распоряжаешься моими пирожными. Ты следишь за мной, контролируешь каждый шаг, решаешь, с кем мне можно видеться!

— Повторяю для особо одаренных: я тот, кто защищает тебя, — жестко отчекалил Аким, и в синих глазах полыхнуло что-то опасное и засасывающее одновременно. — Даже от тебя самой.

— От чего? От кого? — во мне закипала безудержная ярость, какой я не чувствовала никогда. Она поднималась из самой глубины живота, обжигала горло, выплескиваясь с каждым словом. — От друзей? От всего, что делает меня живой?

— От всего, что для тебя нецелесообразно. — Аким кивнул в сторону двери, за которой скрылся Дмитрий.

— Господи. Мне опостылела твоя опека! Я сама разберусь, ясно?

— Нет, — рявкнул мгновенно.

— Почему ты такой, Аким?

— Какой уж есть. И меняться не намерен.

Я подошла практически вплотную — на грани, за которой начиналось уже нечто иное.

Тишина взорвалась миллионом осколков, впившихся в кожу. Я смотрела на него, не веря своим глазам. А он стоял, тяжело дыша, грудь вздымалась, в глазах горел тот самый бешеный огонь, от которого у меня всегда подкашивались колени и плавились мозги.

— Стой. Не подходи. — Предупреждающим рычанием бросил.

— А то что? — я усмехнулась сквозь слезы.

— Василина. Не провоцируй.

— А то что? — повторила вопрос, как заклинание, приближаясь еще одним шагом. — Что ты можешь мне сделать?

— Только то, о чем пожалею. Отойди. — Мой взгляд метнулся к руке, сжавшейся в кулак, и казалось, я услышала, как хрустнули суставы.

— И больнее, чем было, уже точно не будет.

— Ты явно не понимаешь...

— Так объясни! — закричала я ему в лицо.

— Нет, — давил он тяжелой, гипнотизирующей интонацией.

— Ты меня душишь, Аким! — и слезы наконец хлынули — теплые дорожки на щеках, соленые, обжигали губы. — Слышишь? Душишь!

— А ты бы хотела, чтобы я пустил все на самотек? Чтобы стоял в стороне и смотрел, как тебе причиняют боль? Этому не бывать.

— Ты можешь быть просто человеком! — выкрикнула я сквозь рыдания. — А не бездушной машиной!

— Я и есть человек. И прямо сейчас я из последних сил сдерживаюсь, чтобы не сделать того, о чем пожалею.

— Так сделай! — потребовала, теряя последние остатки контроля. — Сделай уже что-нибудь человеческое, черт бы тебя побрал!

Что-то во мне сломалось окончательно. Все эти месяцы — его хладнокровие, его власть, его молчаливое присутствие, от которого не спрятаться, не скрыться, — все выплеснулось наружу одним отчаянным движением.

Я замахнулась и ударила его.

Кулак врезался в грудь — глухо, со сдавленным стоном, вырвавшимся у нас обоих. Отдача обожгла костяшки, но боли я не чувствовала. Только сладкое, пьянящее бешенство.

— Ненавижу! — врезала снова. — Ненавижу тебя!

— Знаю, — ответил он, даже не пытаясь заблокировать удар. — Давай. Ударь еще.

— Ненавижу этот дом! — еще удар, от которого у меня самой заныло в груди. — Ненавижу каждую минуту здесь!

— Что еще?

— Ненавижу твои глаза! Ненавижу этот взгляд! Ненавижу твой голос! — крик перешел на вой. — Гори в аду, Сатаров!

Он перехватил мою руку на третьем ударе. Схватил за запястье и рванул на себя так,