Докторша. Благотворительница - Наталья Шнейдер

виднелась юбка и край салопа. Все остальное скрывала черная накидка, приделанная к коробке. Неподалеку от дамы с фотоаппаратом маячили двое мальчишек-подростков. Один держал сумку, второй, видимо, должен был таскать сам агрегат.

Дама под накидкой ойкнула. Распрямилась, растерянно глядя на меня.

— Анна Викторовна, простите, бога ради!

Пожалуй, насчет «дамы» я погорячилась. Барышня. Девица Вересаева, с которой Андрей танцевал вальс и которую немедля после этого пригласил на мазурку предводитель дворянства. Теперь становилось понятно, почему на балу она выглядела не как девица, стреляющая глазками в поисках женихов, а как уверенный в себе человек. Тому, у кого есть серьезные увлечения в жизни, всегда есть на что опереться — а судя по тому, как Вересаева обращалась с фотоаппаратом, как оценивающе смотрела на берег и на меня, фотография была для нее не просто девичьей забавой.

Впрочем, в это время для такого занятия недостаточно было купить себе камеру, оптику и получать картинку, нажав одну кнопочку. Ни тебе электронного видоискателя, показывающего готовый кадр целиком, ни компьютера, в котором можно «дотянуть» не слишком удачную фотографию. Нужно было понимать свет, выдержку, пластины и химию, потому что и пластины, и бумагу для фотопечати фотографы делали сами.

Потому их и было мало, и уж чтобы снимали прямо на улице, Анна не видела даже в Петербурге. А тут — нате вам. Да еще и барышня.

— Еще раз простите, — продолжала извиняться Вересаева. — Ни в коем разе не хотела вас обидеть.

— Обидеть? — Я улыбнулась. — Екатерина Павловна, никаких обид. Мне куда проще выйти из кадра, чтобы не портить вам пейзаж, чем вам — переставлять ваш аппарат.

— О, нет, как раз наоборот! — оживилась она. — Если вам нетрудно, не могли бы вы встать… примерно вон туда. Этому пейзажу не хватает смыслового центра.

— Значит, вы хотите, чтобы я заменила березку? — окончательно развеселилась я.

— Березка была бы хуже: она растет где ей вздумается, а вас можно попросить подвинуться. Объектив сто шестьдесят миллиметров хорош для портретов, но для пейзажей лучше бы что-нибудь более короткофокусное. Но, увы, работаем с тем, что есть.

Она снова нырнула под черную накидку.

Становилось ясно, почему генерал Вранов такого мнения о светлоярских барышнях. В этом городе, похоже, начинала заводиться странная их порода: умеющая разобраться в вещах, в которых не каждый местный мужчина смыслит, и не боящаяся заниматься неженским делом.

— Сдвиньтесь немного в сторону реки, пожалуйста, — стала командовать Вересаева. — Теперь пару шагов вправо. Теперь встаньте так, как будто вы шагаете.

Я молча подчинялась. Наконец, проворчав что-то про выдержку, за время которой «уснуть можно», она попросила меня замереть.

— Все, — сказала после Екатерина, выпрямляясь. — Большое вам спасибо, Анна Викторовна, вы меня очень выручили.

— Не за что, мне самой было интересно. Не буду ли я слишком нахальной, если попрошу у вас копию для себя?

— Тогда мне нужно будет сделать еще один снимок. Не возражаете?

— Конечно, нет.

Пришлось еще немного поизображать статую.

— Я была бы счастлива, если бы вы позволили мне сделать ваш портрет. Ваш и, быть может, Андрея Кирилловича. Разумеется, без платы, — сказала она, закончив снимать.

— Мой — с удовольствием. Говорить за Андрея Кирилловича сейчас я не стану, спрошу его и пришлю записку, если вы не против.

— Разумеется, не против.

— В любом случае спасибо вам за щедрость.

— Это практичность, — улыбнулась она. — Если портрет будет хорош, ни одна красивая женщина, вроде вас, не удержится от того, чтобы показать его знакомым. Даже если она начисто лишена тщеславия.

Я рассмеялась.

— С удовольствием похвастаюсь всем, кто не успеет увернуться. Всего вам хорошего, Екатерина Павловна, и буду очень рада видеть вас у себя. Неважно, с фотоаппаратом или без.

Вересаева снова покраснела — теперь уже не от смущения, а скорее от удовольствия, которое пыталась удержать в приличных рамках.

— Благодарю вас, Анна Викторовна. Я непременно пришлю записку, когда отпечаток будет готов.

— Если ветер, пластина и удача будут к нам милостивы?

— В фотографии, как и в жизни, на милость лучше не рассчитывать, — покачала она головой.

Федор с санями ждал меня на прежнем месте с видом человека, которому давно известно: если барыня сказала «немного прогуляться», это может означать что угодно — от десяти минут до необходимости искать ее в соседней губернии. При моем появлении он оживился.

— Домой, барыня?

— Домой, — кивнула я.

Свежий ветер еще держался в волосах, в складках салопа, на щеках. Будто я и в самом деле отдохнула. Человек вообще существо доверчивое: достаточно вывести его из хлорки на берег Волги, показать большое небо, дать постоять в кадре у барышни с объективом — и он уже готов поверить, что жизнь состоит не только из поноса, смет и чиновничьих подписей.

К счастью, дома меня ждал тринадцатый том Свода законов, чтобы вернуть меня в реальность.

В экипаже я пыталась не думать ни о приюте, ни о воде, ни о том, как объяснить Андрею, что его жена, вместо того чтобы чинно выздоравливать, успела сфотографироваться у Волги и почти договориться о семейном портрете. Получалось плохо. Мысли возвращались к Вересаевой: к ее уверенной команде «замрите» и странным для провинциального городка миллиметрам.

Впрочем, возможно, что в технике вообще и в оптике в частности миллиметры использовались чаще дюймов. Надо будет спросить у Андрея. Если не забуду.

Девица Вересаева чем-то напоминала Варвару Лерхен. Нет, не внешностью и даже не возрастом. Она тоже выглядела как человек, который точно знает, чего хочет, и даже нашел тяжелый предмет, которым намерен пробить себе дорогу. В случае Лерхен — типографский станок, в случае Вересаевой — фотоаппарат.

Дом встретил меня теплом, чистотой, и пах он, к счастью, не хлоркой, а воском и скипидаром от мастики, которой, похоже, сегодня натерли полы, и сухой лавандой от развешанных тут и там кружевных саше. Я скинула салоп на руки Марфе и направилась в свою комнату.

— Чай принести, барыня? С улицы согреться в самый раз, — сказала Марфа.

Я чуть было не согласилась. Горячий чай, кресло, полчаса тишины — звучало как план, достойный разумного человека. К сожалению, разумный человек не ввязался бы вчера в санитарное бедствие, сегодня не раздавал бы купцам заочные роли в спасении сирот и не обещал бы себе изучить законную сторону Приказа общественного призрения.

— Позже. Сначала