Докторша. Благотворительница - Наталья Шнейдер

И, кажется, именно то, что сейчас не получалось отнестись к ситуации с таким же житейским хладнокровием, злило Андрея больше всего.

Он смял в кулаке край папки.

— Поверить? Анна, если не упрощать, для фотографии нужно стекло. Коллодий, в который заранее добавили йодистые или бромистые соли. Пластину надо облить этим коллодием и дать слою схватиться — но не высохнуть, а именно схватиться, чтобы серебряная ванна его не смыла.

Он говорил все тише, и от этого становилось только хуже.

— Потом пластину с влажным еще коллодием опускают в раствор азотнокислого серебра. Часть его проникает в коллодий, образуя чувствительные к свету соли. Дальше пластину немедленно — пока она не высохла — нужно поместить в кассету, вставить в аппарат, дать свету попасть на нее на время, достаточное для снимка, вернуть, проявить, зафиксировать — и только после этого можно ее просушить. Анна, слышишь — снимок нужно проявлять немедленно, а не после прогулки!

До меня начало доходить, что именно его так возмутило.

— То есть ты хочешь сказать, что для съемки на берегу девице Вересаевой понадобился бы не только аппарат и пара мальчишек для таскания тяжестей, но и темная палатка и батарея бутылок с химикатами?

— Именно. И либо тебя разыграли — но вряд ли кто-то осмелится на подобный розыгрыш жены губернатора. Либо ты придумала эту фотографию, чтобы оправдать свою «прогулку». — Последнее слово он прямо-таки выплюнул.

Да, история фотографического дела прошла мимо меня. Но, в конце концов, я успела застать фотопленки, которые не требовали таскать в дополнение к фотоаппарату целую лабораторию. И раз кто-то это изобрел, почему этому кому-то не зваться Екатериной Павловной Вересаевой? Впрочем, вряд ли история запомнит это имя. Скорее всего, в ней останется имя ее дяди. Или мужа, буде такой появится. Или кого-то другого, кто переизобретет этот способ и окажется более громким и более шустрым, чтобы засветить именно свое имя.

— Значит, Вересаева нашла способ обойти это «немедленно», — пожала я плечами. — Способ приготовить пластину заранее и проявить, когда будет удобно.

— Нашла способ, — рассмеялся Андрей. — Барышня Вересаева нашла способ сохранять пластину готовой к съемке достаточно долго, чтобы ты могла изображать березку на берегу Волги.

— Что тебя больше всего смущает, Андрей? Что ты, инженер, упустил техническую новинку? Что губернатор не знает о гениальном изобретателе в собственном городе? Или что изобретатель — девица?

— Девица не может быть изобретателем.

— В самом деле? — Я очень нехорошо улыбнулась.

— Анна, — негромко проговорил он. Совсем негромко, будто предупреждал.

Но меня уже понесло. Потому что дело уже было не в моих прогулках по берегу, не в Екатерине Павловне и даже не в фотографии. Слишком часто я слышала это в прошлой жизни: «баба не может» — и ладно бы поднять штангу в триста кило. Впрочем, в этом мире было еще веселее.

Пока девушка не замужем — она милая пустоголовая барышня, главные добродетели которой — скромность и послушание родителям. В присутствии мужчины ей нужно сидеть, потупив взор, смущенно улыбаться и восхищенно внимать всему, что он скажет, — даже если говорить он будет редкостную чушь. Но стоит ей выйти замуж…

— Ну да, — сказала я. — Барышня по определению дура. Но стоит ей выйти замуж, как от нее начинают ожидать женской мудрости, ответственности, умения держать под контролем дом, прислугу, карьеру и репутацию мужа, свои нервы и чужие секреты. Не иначе все эти умения передаются половым путем в первую брачную ночь.

Упала тишина. Нет, не повисла, а именно упала — разом, будто утяжеленное одеяло накрыло собой комнату и нас обоих.

Андрей не переменился в лице. Если бы он вспыхнул, заорал, хватил кулаком по столу, даже швырнул в меня папку — было бы легче. Обычная ссора, обычная человеческая глупость, или оскорбленное самолюбие, или… Или тысяча других обычных вещей, после которых можно было чувствовать себя правой, а его считать идиотом.

Он просто стоял и смотрел на меня. Долго. Потом очень аккуратно положил папку на стол. Расправил край, который только что смял. Провел пальцами — раз, другой. Будто лейкопластырь разглаживал, делая перевязку.

— Ты совсем стыд потеряла, — сказал он наконец.

Я могла бы ответить, что во времена моей юности говорили «стыда нет — иди в мед», так что у меня его никогда особо и не было. Или сказать, что стыд почему-то требуется от женщины именно тогда, когда мужчине удобнее не слышать правду. Или что сохранить стыдливость после приюта, хлорки, горшков и тринадцатого тома свода законов шансов примерно столько же, сколько сохранить невинность после двух лет брака.

Я промолчала.

Потому что дело было не в моей скромности. Не в его ревности и не в его злости.

Еще пять минут назад — да, именно в них. И на лице Андрея я тогда видела раздражение, подозрение, усталость, оскорбленное самолюбие. Но половой путь передачи мозгов в первую брачную ночь, чтоб его, напомнил о вещах, которые лучше было бы забыть именно потому, что забыть их невозможно.

Сейчас передо мной стоял человек, который почти месяц пытался удержать на плечах слишком много. Смерть ребенка. Болезнь жены. Собственное ожидание ее смерти и ужас от самого себя за это ожидание. Мое неприличное переселение в ее тело. И на фоне всего этого — служба, ответственность, чужие взгляды. Дом, где все должно выглядеть благополучно. Бал. Поветрие, вода, водовозы, городские бочки. А теперь еще фотография, которой не могло быть, барышня, которая не могла изобрести, жена, которая не могла быть той же самой, но почему-то носила все то же лицо и говорила все тем же голосом.

И это больше не помещалось в один разум.

Глава 23

Я молчала. Андрей тоже молчал. Слишком долго. Отвел взгляд — и я ждала, что он сейчас просто молча развернется и уйдет. Может быть, снова потребует у Степана коньяк, как будто это могло склеить разбитую вдребезги картину мира.

Мне не в чем было себя винить, но я чувствовала себя виноватой.

Андрей опустил глаза, разглядывая папку так, будто она оставалась последним якорем, связывающим его с нормальным миром. Что бы ни было в той папке, бумаги не воскресали после горячки, не рассказывали о невозможных вещах и