Докторша. Благотворительница - Наталья Шнейдер

читать. Число рассыпалось перед глазами на палочки, крючки, овалы. Семерка отдельно. Тройка отдельно. Они не складывались ни во что осмысленное. Я не понимала, рубли это, копейки или количество чего-то. Прочла одну и ту же фразу три раза и на четвертый осознала, что не помню ни первого слова, ни последнего. Просто смотрю на буквы так, будто они должны сами собраться в смысл из уважения к моему упрямству.

Однако проявлять это уважение они не собирались.

— Прекрасно, — сказала я вслух. — Победа разума над чернильной промышленностью откладывается.

Запредельное торможение, когда от избытка стимулов нервная система просто отказывается их воспринимать. Кора мозга закрыта на учет, приходите завтра.

Я аккуратно — очень аккуратно — завязала тесемки. Зачем-то подтянула сперва одну, потом другую, чтобы бантик получился абсолютно симметричным. Пристроила папку на край стола. Задумчиво посмотрела на проколотый палец. Маленькая точка, куда меньше, чем после скарификатора. Кровь, конечно, давно не текла.

В моей прежней жизни, чтобы доказать, что ты человек, требовались паспорт, полис, анализы, согласие на обработку персональных данных и три подписи в регистратуре. Здесь хватило капли крови.

Достаточно. Спать.

Я задула свечу, совершенно забыв, что Марфа перед уходом закрыла все шторы, и комната погрузилась в кромешную тьму. Так что кровать я нашла, влетев в нее коленом, странно, что искры из глаз не осветили комнату как следует. Отдышавшись и заплетя косу, я забралась под одеяло.

Спать хотелось зверски. Заснуть не выходило. Как ребенок, который «перебегал» и сам себе не рад. Интересно, если сейчас начать лупить руками и ногами по постели и орать во все горло, получится проораться и уснуть? Или куда раньше сюда сбежится весь дом?

Я заставила себя лечь на спину — разумеется, тут же захотелось перевернуться на бок. Или на живот. Или постоять на голове. Придется успокаиваться насильно. Начну, пожалуй, с дыхания.

Вдох на четыре счета. Выдох на шесть. Грудная клетка тут же попыталась возмутиться, заявив, что таким манером мы задохнемся через три итерации. Я ее проигнорировала, продолжая ритмично считать. Вдох. Выдох.

Через несколько минут стало понятно, что немедленно умирать от недостатка воздуха мы все-таки не собираемся. Грудная клетка смирилась первой. За ней, с некоторым отвращением к происходящему, сдались, расслабившись, плечи. Зато заныли мышцы челюсти. Остальное тело хотело одновременно спать и метаться по комнате.

Ладно. Значит, достаем второй номер программы. К прогрессивной мышечной релаксации я относилась примерно так же, как пациенты к фразе «дышите ровно, сейчас будет немного неприятно». Не потому, что она не работала. Как раз потому, что иногда работала, и приходилось признавать пользу всей этой возни с переключением внимания от одной части тела к другой.

Правая стопа теплая.

Правая стопа тяжелая.

Правая стопа, само собой, не стала ни теплой, ни тяжелой по первому требованию. Организм вообще плохо слушался приказов после полуночи, особенно если днем его таскали по приютам, набережным, юридическим дебрям и семейным разборкам.

Главное — не ждать чуда, чудеса в последнее время и так расплодились без меры. Нужно просто занять мозг скучной телесной инвентаризацией: стопы, икры, колени, бедра. Вдох на четыре, выдох на шесть. Не думать об Андрее. Не думать о крови. Не думать о папке на столе.

Разумеется, мозг тут же услужливо принес Андрея, кровь и папку. Спасибо, родной.

Икры, колени, бедра. Теплеет. Тяжелеет.

Можно было, конечно, попробовать что-нибудь другое. За прежнюю жизнь я успела испытать много чего: дыхание, медитацию, расслабление по Джекобсону, белый шум, магний, мелатонин, аудиозаписи с таким умиротворяющим голосом, что хотелось не спать, а убивать. В итоге все сводилось к одному: если убедить тело, что оно не обязано немедленно спасать мир, мозг иногда тоже переставал носиться по потолку.

Сегодня тело верило плохо. Проколотый палец ныл и пытался привлечь внимание. Челюсть пришлось отпускать отдельно. Она сжималась так, будто я намеревалась удержать зубами приют, Приказ, Андрея и Господа Бога, чтобы они все разом не рухнули мне на голову.

Может, в каком-то смысле так оно и было, но на сегодня хватит.

Вдох на четыре. Выдох на шесть.

Я не знала, что делать с Андреем. С собой. С правдой. С выписками. Но прямо сейчас с этим всем можно было хотя бы поспать. Кажется, на этой мысли я и провалилась.

Утро наступило вовремя. Это вообще одна из самых неприятных привычек мироздания: что бы ни случалось между людьми, утро все равно наступает по расписанию и требует умыться, одеться и заниматься делами. Даже если чувствуешь себя так, будто накануне разгружала вагон с пудовыми гирями исключительно силой мысли.

К завтраку я не опоздала. Волосы уложены, платье застегнуто, лицо чуть подрумянено, чтобы томная бледность не вызывала лишних вопросов у гостя — принесло на мою голову!

Вранов ждал у дверей столовой и выглядел возмутительно свежим. Хотя, я готова была поспорить, у него хватало собственных забот. Андрей снова щеголял синяками под глазами, и это единственное, что выдавало бессонную ночь. Он облачился в безупречность словно в доспех: идеально выбрит, безукоризненно завязанный галстук, застегнутый на все пуговицы сюртук. Спина прямая, на лице вежливо-доброжелательное выражение.

И все же выглядел он чуть суше обычного. Чуть прямее. Хотя он очень старался вести себя ровно так же, как вчерашним утром, будто вечера после него не было.

И я тоже старалась. Какая-то ходьба по канату, честное слово. С одной стороны, не пытаться быть бережнее — бережность тоже может быть способом напомнить, что видел человека без кожи. С другой — не выглядеть холоднее и отстраненнее, чтобы это не считывалось как отвержение.

Вранов, к счастью, был человеком воспитанным, а потому сделал вид, что ничего особенного не заметил. И даже если заметил, то не стал доставать из-под стола зрительную трубу и рассматривать семью Дубровских в естественной среде обитания.

Семью. Я заставила себя не думать об этом слове.

За столом говорили о погоде. Об обманчивом весеннем солнце и сыром ветре. О том, что Волга, вероятно, вскроется совсем скоро. О регенте церковного хора и о добрых делах, подобающих любому примерному христианину в пост.

— Я чужой здесь, но даже я слышу о том, как рьяно вы, Анна Викторовна, взялись за дела милосердия.

— Надеюсь, вы слышали не обо мне одной, — сказала я. — Это было бы несправедливо по отношению к другим дамам. В отличие от меня, они помнили о милосердии не только в пост.

— Разумеется, и о других тоже. Признаться, я удивлен, насколько деятельны светлоярские дамы.

О,