Докторша. Благотворительница - Наталья Шнейдер

По спине пробежал холодок. Холерные бунты под лозунгом «врачи испортили воду» были по местным меркам не так уж давно.

— Замечательно, — пробормотала я. — Для полного счастья мне не хватало только спровоцировать погром санитарным просвещением.

Он улыбнулся в бороду.

— Поэтому говорить надо иначе. Не вода опасна. Нечистое обращение с водой делает ее опасной.

Я помолчала. Формулировка была настолько простой, что даже обидно. И настолько правильной, что спорить с ней было решительно не о чем.

— То есть не «бойтесь воды», а «не ленитесь мыть бочку». Не «губернатор велел набирать ее только казенным ковшом», а «грязь, которую вы приносите в колодец на ведре, может перейти к вам, а не только к соседу», — уточнила я.

— Именно.

Отец Павел откинулся на спинку кресла.

— Власть велит быстро, — сказал он. — Народ понимает медленно. Между этими двумя скоростями обычно и рождаются бунты, Анна Викторовна.

— Вы думаете, до бунта дойдет?

— Пока люди только ворчат. Это еще не беда, беда начнется, если им покажется, что чистота — барская прихоть, а не общее дело.

— И что вы предлагаете?

— Не я предлагаю. Вы затеяли. Вам и продолжать.

— Прекрасно, — сказала я. — Я всего-то хотела, чтобы люди не пили дрянь из грязных бочек. Теперь, оказывается, нужно еще не оскорбить городскую душу чистой водой.

— Душу вообще легко оскорбить, когда заставляешь ее трудиться.

— А бочку мыть ей совсем обидно.

— Особенно.

Мы помолчали.

— Я не стану с амвона хвалить распоряжения Андрея Кирилловича, — сказал наконец отец Павел. — Это было бы не мое дело и только повредило бы. Люди сразу услышат не о чистоте, а о начальстве.

— И решат, что церковь помогает задирать цену на воду.

— Разумеется. Народ вовсе не так прост, как о нем любят думать. Он часто ошибается в причинах, но очень быстро чувствует, где его хотят надурить.

— Тогда что?

— Скажу о чистоте как о труде любви. О том, что грязь, принесенная в дом соседа, тоже грех. Что не всякая лень выглядит как лежание на печи: иногда лень — это не вымытая вовремя бочка, не прикрытое ведро, не вынесенная прочь грязь. Скажу, что ближнего можно погубить не только злым словом, но и небрежностью.

— Это поможет?

— Не всем. И не сразу.

— Утешительно, — вздохнула я.

— Правда редко бывает утешительной. Зато иногда бывает полезной.

Ну вот. Кажется, я пришла по адресу.

Я смотрела на отца Павла и понимала: он делает именно то, чего мне отчаянно не хватало: переводит правильную мысль на язык, который не взрывает окружающую реальность и не заставляет людей чувствовать, будто их обозвали грязными идиотами.

Андрей вчера говорил о том, как важен точный порядок действий. Сегодня отец Павел — о том, как важен точный порядок слов. И, как ни противно было это признавать, оба были правы.

— Если позволите дать совет, Анна Викторовна, поговорите с дамами. Слухи ходят не через начальственные распоряжения и церковные двери. Куда чаще — через кухни, прачечные, лавки и девок, посланных за крупой. И если кто-то из дам захочет за чаем побеседовать о смысле новых распоряжений, лучше заранее предложить верные слова. Иначе половина города оскорбится, а вторая решит, что бочки надо не мыть, а окуривать ладаном.

— Ладаном, боюсь, зараза не берется.

Отец Павел невозмутимо развел руками.

— Зато, если окуривать с достаточным усердием, зараза хотя бы будет пребывать в благочестивой обстановке.

Я не удержалась и рассмеялась.

Отец Павел подождал, пока я успокоюсь. Потом его лицо стало серьезнее.

— Теперь, Анна Викторовна, скажите мне, что вы собирались говорить не о воде.

Я опустила глаза на свои руки. На палец с маленькой темной точкой.

Конечно, он понимал. Батюшки, как и хорошие горничные, понимали слишком много. Только, в отличие от горничных, чаще делали вид, что заметили ровно столько, сколько человек сам готов показать.

— О муже, — сказала я.

Отец Павел не удивился. Это было, пожалуй, самым неприятным.

— И о себе, — добавила я. — Но начать, наверное, легче с мужа.

— Обычно так и бывает, — сказал он.

Глава 26

— Андрей… — начала было я и замолчала. Покачала головой. — На самом деле — не легче. Я не хочу ни жаловаться, ни каяться, но…

Дурдом.

Поставьте меня перед аудиторией с сотней студентов, дайте в руки мел и указку и скажите, что время не ограничено, — и я буду болтать, пока не охрипну. А как объяснить, отчего мне не все равно, что станется с одним отдельно взятым губернатором, язык колом.

Что он Гекубе?

— Не получается, — призналась я.

Отец Павел молча кивнул, и стало понятно, что подсказывать мне он не будет.

Почему, пропади оно все пропадом, мне не все равно? Когда Андрей перестал быть просто губернатором, мужем прежней Анны? Он ведь не изменился. Все тот же жесткий, подозрительный, затянутый в правила, точно в корсет, человек.

И все же — живой. И я — кажется, стала живой.

В моей прежней жизни я давно научилась обходиться без этой, женской части себя. Не потому, что была выше плотских слабостей, боже упаси. И не потому, что мне нравилось изображать железную кафедральную табуретку с ученой степенью. Просто в какой-то момент выяснилось: подпустишь кого-нибудь ближе, покажешь мягкое подбрюшье, и туда обязательно ударят.

В конце концов я поступила с этой частью разумно: заперла, подписала «не кантовать» и поставила в темный угол. Работа, кафедра, пациенты, дежурства, статьи, чужие беременности, чужие роды, чужие дети — всего этого хватало, чтобы не проверять, осталось ли там что-нибудь.

А теперь эта дрянь подала признаки жизни.

После вальса, где рука мужа держала меня будто экзоскелет и можно было на несколько минут перестать собирать себя из упрямства. После вчерашней ночи.

Только слов по-прежнему не находилось.

Я молчала так долго, что в другой компании это сочли бы дурным воспитанием. Отец Павел, кажется, считал это частью нормальной беседы и по-прежнему не торопился мне помогать. Очень по-христиански. Оставить человека один на один с правдой и смотреть, выплывет или начнет пускать пузыри.

— Я боюсь, — сказала я наконец. — За него. Между нами — пепелище. Он не верит