Докторша. Благотворительница - Наталья Шнейдер

Потом во двор вползли сани, заполненные мешками с мукой, крупами и сухарями. Потом принесли три ящика мыла и несколько рулонов холста.

А на заднем дворе красовались огромные бочки. Одна новая, светлая, еще пахнущая свежим деревом. Другая подержанная, но крепкая. Рядом лежали мешки с песком, кучка камня, рогожа и несколько корзин, содержимое которых на расстоянии выглядело как строительный кошмар, а вблизи, вероятно, должно было стать английским фильтром.

Значит, надо распорядиться: камни промыть, песок просеять и так далее. Чем я и занялась. В смысле — руководством. Когда я уезжала, на лавке в углу кухни стоял почти готовый фильтр. Нужно было только слить из него первые несколько партий воды, пока она не станет прозрачной. Но с этим справятся и без меня.

Вернувшись домой, я велела подать себе чаю и решительно придвинула тринадцатый том Свода законов. Сегодня буквы уже не казались такими враждебными. Я вгрызалась в канцелярский язык, делая выписки и рисуя стрелочки на полях черновиков. И чем глубже я копала уставы Приказа общественного призрения, тем яснее видела юридическую лазейку. Узкую, но все же лазейку. Которую мне придется согласовать с губернатором.

Увлекшись, я не услышала шагов за дверью. Подпрыгнула от стука. На пороге моего будуара стоял Андрей. В вицмундире, застегнутом на все пуговицы, еще не переодевшийся после присутствия.

— Я пришел извиниться, — сказал он, и было заметно, что эти слова даются ему не так легко. — Я был неправ.

Глава 27

Андрей раскрыл на столе передо мной футляр, выстеленный темным бархатом. Внутри лежала стеклянная пластина. Свет отражался от серебра, через прозрачные участки просвечивала темная подложка, и все это вместе удивительным образом превращало негатив в нормальное изображение.

Простор Волги, изгиб берега, город на заднем плане. Женщина в салопе смотрит на фотографа через плечо.

Я вгляделась в свое-не свое изображение. Вздрагивать, увидев себя в зеркале, я уже перестала. Возможно, потому, что все это время не смотрела на себя по-настоящему. Отмечала детали: как Марфа уложила волосы, хорошо ли сидит платье, не осталось ли на лице чернильного пятна. Зеркало сделалось инструментом, вроде термометра, только предназначенного для проверки, соответствует ли оболочка обстоятельствам.

Но за все это время я ни разу не разглядывала себя. С одной стороны, было как-то неловко, будто я снова вернулась в тот возраст, когда по три раза на дню изучаешь новый прыщ на подбородке и внезапно ставший заметным ужасный нос, а на самом деле — привыкая к постоянно меняющемуся лицу.

С другой стороны, тогда было проще: и лицо, и тело менялись постепенно. Не так, что вчера одно лицо и один возраст, а сегодня — другое все. Здравый смысл подсказывает, что нужно жить и радоваться второму шансу. Только вокруг все чужое: мир, время, дом, муж. И тело чужое — свихнуться впору.

Потому, чтобы не свихнуться, я каждый день прибивала разум на место мелкими бытовыми делами, словно обойными гвоздиками: выпить воды, сделать гимнастику, поесть, умыться, одеться, распорядиться. Не думать. Не смотреть слишком долго. Не спрашивать, где заканчиваюсь я и где начинается она. Отвернуться от зеркала прежде, чем в голову закрадутся совершенно ненужные мысли.

От фотографии отвернуться не получалось.

Женщина стояла на берегу Волги. Крупный план, и все же на фоне огромной реки она казалась маленькой. Совсем юная, красивая женщина. Незнакомые черты складывались в слишком знакомое выражение лица — то, что я много лет видела в зеркале.

Сквозь чужую оболочку слишком сильно проглядывала я. И от этой мысли хотелось то ли рассмеяться, то ли разрыдаться, то ли аккуратно закрыть футляр и попросить Андрея унести эту штуку куда-нибудь, где она бы не попалась мне на глаза.

Но я продолжала смотреть.

Андрей тоже смотрел. Молча. Краем глаза я видела его: неподвижный, собранный, слишком прямой. Он пришел извиняться. Наверняка продумал порядок действий: я уже знала, что для него важен порядок. Войти, признать неправоту, предъявить доказательство, принести извинения и тем самым закрыть вчерашнюю нелепую и унизительную сцену.

Разумный, наверное, план. Жаль, что я в него не вписалась. Вместо того, чтобы торжествовать и снисходительно принять извинения, я просто сидела и смотрела на женщину в салопе с таким знакомым выражением чужого лица.

И Андрей, разумеется, это заметил.

— Говорят, фотография, в отличие от живого художника, не умеет льстить, — сказал он.

От художника здесь привыкли ждать лести. Глаза — больше, губы — меньше, шея — тоньше, взгляд — умнее, чем Господь выдал при рождении. А если не понравится, всегда можно списать на неумеху-художника. Это он виноват, а модель тут ни при чем. Фотография такой роскоши не оставляла: фотошоп еще не придумали.

Да, я знала, что снимки тоже врут. Неудачный ракурс способен превратить красавицу в корову, попытка не моргнуть — в человека, которому срочно требуется невролог, а вспышка в лоб делает лицо плоским как блин.

Но здесь фотограф знала свое дело. Фотография не льстила: этой модели незачем было льстить. Она честно показывала все, что полагалось Анне Викторовне Дубровской: молодое красивое лицо, осанку, горделивую посадку головы. И все равно на снимке была уже не она.

Я видела это. И Андрей наверняка видел. Мы оба смотрели на доказательство перемены и не могли отвести глаз. Я — пытаясь привыкнуть к себе новой. Андрей — привыкая к тому, что врать себе про горячку, притворство или женскую дурь получалось все хуже.

Он ведь хотел перемены. Не такой, конечно — нормальной, приличной, не вредящей ни человеческой психике, ни семейному благополучию. Чтобы глупая жена поумнела. Чтобы остепенилась: стала сдержаннее, разумнее, полезнее дому и более соответствующей своему положению. Чтобы не приходилось стыдиться, раздражаться, ждать новой сцены, нового каприза. Да в самом деле, разве он желал настолько уж невозможного?

Бойтесь своих желаний, Андрей Кириллович. У Господа весьма своеобразное чувство юмора.

Анна изменилась, только причиной изменения были не раскаяние или перевоспитание. Для того, чтобы измениться, она умерла. Отворачиваться от этого факта у него больше не получалось.

— Я обвинил тебя во лжи. Я был неправ. Прости меня.

Я подняла на него взгляд.

— Я понимаю, почему тебе было трудно поверить.

Футляр закрылся без щелчка. «Прощаю» не прозвучало. Думаю, Андрей это заметил. И поэтому предпочел свернуть на более безопасную тему.

— Сегодня