Артефакторская контора "Странные вещи" - Елена Ахмедова

А когда Серая встала, чтобы уйти, я проводил её до двери и на секунду задержал её руку в своей.

— Завтра я зайду к тебе, — сказал я. — Принесу пирог. Или не принесу. Если хочешь, просто посидим.

Она улыбнулась:

— Просто посидим. Этого будет достаточно.

И когда дверь за ней закрылась, я ещё долго стоял у порога, чувствуя на губах вкус этого тихого поцелуя и зная: теперь всё будет иначе. Но не сложнее — а правильнее. Потому что рядом есть она.

Глава 16. «Первый самостоятельный час»

Последний месяц зимы будто цеплялся за город из последних сил: снег уже не лежал плотным покрывалом, а превратился в серую кашу, в которой тонули подошвы, а небо висело низко, серое, тяжёлое, будто собиралось пролиться дождём прямо поверх остатков льда. Артём шёл к «Странным вещам» и всё время ловил себя на том, что сжимает и разжимает кулаки в карманах куртки. Ему было восемнадцать, он только этим летом выпустился из колледжа по артефакторике. До этого времени помогал дяде в булочной. Занятие было интересным но не его. Теперь он хотел двигаться дальше и каждый шаг казался ему экзаменом.

«Если скажу, что знаю теорию наизусть — покажусь заносчивым. Если скажу, что волнуюсь — решат, что не выдержу нагрузки. А если промолчу — вообще не заметят».

Он остановился у двери двухэтажного каменного здания "Странные вещи", глубоко вдохнул холодный воздух, будто хотел забрать в себя хоть каплю уверенности, и потянул дверь на себя.

В приёмной его встретила Кристина — спокойная, с лёгкой улыбкой, в простом фартуке, от которого пахло воском и чем-то домашним.

— Доброго утра. Вы за заказом? — спросила она быстро окинув вошедшего парня взглядом. Раз у того не было в руках артефакта, то он скорее всего пришёл за готовым заказом. — Если по заказу, то назовите ваш номер и мы быстро найдём его. — Кристина ещё раз внимательно присмотревшись к нему предложила иной вариант, — Если… по личному вопросу — скажите, я провожу.

Артём сглотнул, стараясь, чтобы голос не дрогнул:

— Я… я хотел бы поговорить с госпожой Серой. Я хочу устроиться учеником. У меня диплом колледжа, специализация по стабилизации и экранированию… и я хочу работать именно здесь.

Кристина кивнула, будто это было не что-то из ряда вон, а обычное, но важное дело.

— Хорошо. Подождите минуту, я скажу, что вы здесь.

Кристина быстро выпорхнула из-за стойки, чем показалась парню птичкой, и быстрым шагом исчезла за дверью, откуда донеся рабочий шум.

Пока Артём стоял в приёмной, он невольно начал подмечать детали: на полке у окна стояли маленькие артефакты-пробники, каждый с аккуратной биркой; на стене висел график дежурств, выписанный ровным почерком; даже запах здесь был особенным — не пылью и не сыростью, а смесью воска, горячего металла и чего-то ещё, почти неуловимого, отчего ему вдруг стало чуть спокойнее.

«Здесь очень аккуратно. Здесь всё на своём месте», — подумал он. И эта мысль одновременно и успокаивала, и пугала: ему самому хотелось всё делать быстро, сразу, на максимум.

Из смежного помещения вышла Серая, и за ней вернулась девушка за стойку. Госпожа Серая не спешила, не делала лишних движений, и от этой спокойной уверенности Артёму вдруг захотелось одновременно спрятаться и доказать, что он тоже так умеет.

— Проходите, — сказала Серая, чуть наклонив голову. Провела его в свой кабинет. — Расскажите, зачем пришли.

Артём шагнул в кабинет Сераи и первым делом подумал, что здесь всё выглядит так, будто кто‑то взял хаос мира и аккуратно разложил его по полочкам. Он привык к учебным аудиториям, где стопки конспектов грозили обрушиться от любого сквозняка, а схемы лепились на стены внахлёст, как осенние листья. Здесь же каждая вещь будто знала своё место — и не просто знала, а твёрдо его занимала.

На столе лежали стопки бумаг. Каждая папка была подписана чётким, немного угловатым почерком, и Артём невольно задержал взгляд на надписях: «Текущие», «Срочные», «Индивидуальные», «Архив». Ему вдруг стало стыдно за собственные конспекты, где слова наезжали друг на друга, а поля пестрели торопливыми пометками.

Полки над столом были заставлены небольшими пробными артефактами — простыми модулями, собранными, видимо, для проверки идей. Каждый стоял на отдельной подставке, к каждому была прикреплена аккуратная бирка с датой, именем мастера и короткой записью о поведении при нагрузке. Артём скользнул взглядом по строчкам и поймал себя на мысли, что в колледже никто не требовал такой точности. Там ценили скорость и работоспособность, а здесь, похоже, ценили ещё и память: чтобы каждый модуль помнил, кто его сделал и как он себя вёл.

В глаза бросились цветные зажимы на бумагах: синие, красные, зелёные. Он мысленно сопоставил их с приоритетами и почувствовал странное удовлетворение — всё было логично, понятно, без лишней мишуры.

Артём заметил маленькую медную пластину, лежавшую рядом с подставкой для карандашей. Она выглядела почти как сувенир, но в ней не было ничего показного: металл был чуть потемневшим, с лёгкими царапинами, будто её часто брали в руку. И тут он вдруг понял: это не украшение. Это инструмент, которым проверяют не схемы, а… тишину.

На стене висели графики загрузки по неделям и список контактов поставщиков — всё выписано ровным, разборчивым почерком, без помарок. Ни одной зачёркнутой строчки, ни одного исправления поверх текста. Казалось, что каждая цифра здесь прожила свой срок и осталась на своём месте не случайно.

И при всей этой строгой упорядоченности кабинет не казался холодным. В углу стоял небольшой шкафчик с запасными фартуками и старыми учебниками — потрёпанными, с загнутыми уголками страниц, с пометками на полях. На подоконнике, в простой глиняной кружке, стояли сухие веточки лаванды. Их аромат едва уловимо смешивался с запахами воска и металла, и от этого кабинет становился не просто рабочим местом, а чем‑то большим — местом, где к делу относились как к долгу, но не забывали, что за этим долгом стоят живые люди.

Пока Серая садилась за стол и давала время немного осмотреться и онс сама смотрела на него внимательно, без спешки. Артём вдруг осознал: здесь не про то, чтобы всё сделать быстро. Здесь про то, чтобы сделать правильно — и помнить, как ты это сделал, и зачем. И ему впервые захотелось не просто показать, что он умеет, а научиться делать так, чтобы его собственные записи тоже когда‑нибудь